Правда, в домах знати существовала отдельная женская половина, которую называли теремом. Но «заточение» выражалось только в том, что было не принято устраивать совместных пиров и балов с участием мужчин и женщин. Хозяин в виде особой чести мог представить гостям супругу — она выйдет, по рюмочке им поднесет, сама пригубит и удалится. Так ведь и к ней свои подружки, свои гости ходили. Можно вспомнить и боярыню Морозову, которая после смерти мужа руководила огромным хозяйством, вела активную работу с раскольниками. Какое уж тут женское закрепощение? Наконец, представительницы знати и сами находились на службе, каждый день ездили во дворец. У царицы был свой двор из боярынь и дворянок. Мамками и няньками у малолетних царевичей и царевен тоже были аристократки. Да, государыне не полагалось показываться на народе, она выезжала в закрытом возке, а за теми или иными торжествами наблюдала из особых помещений, оставаясь невидимой снаружи. Но и сам по себе царский терем был местом многолюдным и от внешнего мира отнюдь не обособленным. Мария Милославская нередко и без мужа выезжала со своим двором в паломничества, занималась благотворительностью, ведала «царицыными» мануфактурами.
Кроме того, при «женской половине» жили или посещали ее русские и иностранные доктора, учителя, гувернеры. Государь старался дать детям хорошее образование. Наставником для них он выбрал известного поэта, публициста и проповедника Симеона Полоцкого (в миру Самуил Гаврилович Петровский-Ситниакович). Он в свое время окончил Виленскую иезуитскую коллегию, но твердо остался в православии, преподавал в школе Полоцкого братства, а в 1660 г. приехал в Москву. Читал свои стихи перед царской семьей, предложил литературную службу и был назначен преподавателем в школу при Заиконоспасском монастыре. К царским детям приглашались и другие учителя. И наследник престола Алексей Алексеевич, сохраняя уважение к национальным традициям, был крайне увлечен науками. По воспоминаниям современников, его покои были увешаны иконами, но одновременно завалены физическими приборами, моделями, книгами, картами, глобусами. Он владел несколькими языками, читал классиков, книги по философии, математике, географии, русские летописи.
Царь и сам обладал хорошим слогом, пробовал писать воспоминания о войне (к сожалению, не написал). В качестве развлечения создал трактат о соколиной охоте. Собственноручно составлял и редактировал указы, писал письма. И по дошедшей до нас переписке видно, что его интересовало буквально все — и политика, и военные вопросы, и садоводство, и правила церковного пения, и охота, и театр, и пожарная охрана, и буйство пьяного монаха. И он сам пишет этому монаху, учинившему драку со стрельцами, чтобы пристыдить его! Алексей Михайлович был человеком искренним. Не стеснялся, допустим, признаться в письме, что когда ему одному пришлось ночью сидеть у гроба патриарха Иосифа, ему было страшно. По натуре был вспыльчивым. Мог под горячую руку и ударить провинившегося. Но быстро отходил, умел прощать и мириться с людьми. И вообще конфликтов не любил. Иногда даже держал на руководящих должностях неспособных людей — но терпел их, не желая связываться с дрязгами. Просто старался дать таким деятелям посты, где они не могли бы напортачить, или выделял им хороших помощников.
Алексея Михайловича трогало всякое чужое несчастье, и он утешал подданных в их горестях. Когда Никита Одоевский потерял сына, писал ему: «И тебе бы, боярину нашему, через меру не скорбеть, и нельзя, чтоб не скорбеть и не поплакать, и поплакать надобно, только в меру, чтобы Бога не гневить… Князь Никита Иванович! Не горюй и уповай на Бога и на нас будь надежен!» А когда сын Ордина-Нащокина совершил вдруг измену, бежал за границу, и боярин из-за этого подал в отставку, царь ее не принял. Писал: «И что удивительного в том, что надурил твой сын? От малоумия так поступил. Человек он молодой, захотелось посмотреть мир Божий и Его дела; как птица полетает туда-сюда и, налетавшись, прилетает в свое гнездо, так и сын ваш припомнит свое гнездо и свою духовную привязанность и скоро к вам воротится». И действительно, вернулся. И царь его простил. Коллинз делал вывод: «Его царское величество — приятный человек».
