На службу приглашались офицеры-иностранцы, среди которых было много англичан и шотландцев, бежавших от революции. В их числе приехали в нашу страну Вилим Брюс, отец петровского фельдмаршала Брюса и предок поэта Брюсова, и Лермон, предок Лермонтова. Иноземцев в России очень удивляло, что жалованье офицерам царь «всегда уплачивает очень правильно», за западными монархами подобного не водилось. Но и отбор был жестким, каждого экзаменовали, действительно ли он специалист в военном деле. Одних лишь чинов, полученных в закордонных армиях, было недостаточно. Патрик Гордон, перешедший к русским чуть позже, возмущенно вспоминал, как его представили главе Иноземного приказа Милославскому. Тот показал на стоявшее в углу оружие и потребовал показать приемы с мушкетом, копьем, шпагой. Гордон вспылил — дескать, для этого лучше позвать его денщика. На что боярин пожал плечами: хочешь служить — демонстрируй умение, иначе скатертью дорога.
Однако правительство вовсе не собиралось делать ставку на иноземцев. Привлечь хороших специалистов — это да. Но не более того. А с помощью этих специалистов началась подготовка русских командных кадров. В Москве было создано 2 особых полка, являвшихся первой в России офицерской школой. Они состояли «из благородных дворян», которые под руководством полковника Бухгофена обучались военному искусству как конницы, так и пехоты. Род ее писал своей королеве: «Думаю, что он их теперь так сильно обучил, что среди них мало найдется таких, которые не были бы в состоянии заменить полковника».
В это время между речками Кукуй и Яуза возродилась Немецкая слобода. Впервые она возникла при Василии III и красноречиво именовалась «Налейки», поскольку зарубежные специалисты пили куда круче, чем русские. В Смуту слобода исчезла, ее обитатели частью разъехались, частью были изгнаны за связь с поляками. При Михаиле Федоровиче иностранцы жили в самой Москве, но их приток в 1650–1652 гг. сделал насущным вопрос о восстановлении поселения. Окончательный толчок дала бабская ссора. Офицеры, оседавшие в России, часто женились на дочках и служанках западных купцов. Женушки, став «благородными», задирали носы. И в московской протестантской церкви офицерши заспорили, кому занимать более почетные места. Подняли хай, вцепились друг дружке в волосы. А мимо проезжал патриарх Иосиф. Услышал шум, узнал причину, воспринял скандал как наглядное доказательство еретичества и приказал вынести церковь за пределы Москвы. А к ней переместилось и место жительства иноверцев.
Бурное развитие отечественной промышленности создало базу для вооружения новых частей. Начальником Пушкарского приказа царь назначил своего доверенного боярина Юрия Долгорукова, и приказ докладывал, что «литых пушек сделать мочно сколько надобно», поскольку производство отлажено, орудий оказывается даже «в лишке», и они продаются «за море повольною ценою». Лучшими мушкетами считались шведские, внедренные при Густаве Адольфе — они были втрое легче старых систем, могли использоваться без подставки, а заряжались с помощью бумажного патрона, что значительно повышало темп стрельбы. Прежде такие ружья закупались за границей. Но теперь Россия сама освоила их производство. Тот же Родес писал весной 1652 г.: «Мушкетов делается все больше и больше, их заготавливается весьма большое количество». Правда, имелись сведения, что ружья были еще несовершенными, при испытаниях их иногда разрывало. Но недостатки устранялись, и вскоре Родес сообщал Христине: «После моего последнего письма посланы в Онегу, против границ вашего королевского величества, 10–12 тыс. мушкетов». На Онегу — потому что развертывание новых солдатских полков происходило на базе старых, стоявших там. В солдаты записывали крестьян Старорусского уезда, 8 тыс. дворов было взято «в службу» в Заонежье.
А в Речи Посполитой атмосфера опять накалялась. Белоцерковский договор, как и прошлый, не удовлетворил ни одну из сторон. Казалось бы, для поляков он был выгоднее Зборовского. Но сейм его вообще не утвердил. Шляхта (снова из тех, кто в войну отсиживался по домам или поспешил разъехаться после Берестечковского сражения) кричала, что надо было не заключать мир, а добить бунтовщиков. Хмельницкий тоже исподволь нарушал договор, поддерживал запрещенные ему сношения с Москвой и Стамбулом, в реестр внес не 20, а 40 тыс. казаков. А для массы украинцев этого было недостаточно. Возвращаться в «хлопское» состояние они не хотели, на репрессии помещиков отвечали бунтами. Русские дипломаты сообщали: «Крестьяне много перебили шляхты, панов своих».
