Но, как только он покинул тюрьму, он начал кричать и прикидываться дураком: «Это мой день, утешьтесь, дорогие люди, – выкрикивал он и многое другое, и мне трижды приходилось возвращаться и помогать вести его. Когда мы добрались до ратуши, он повторил те же слова с громкими криками, так что мне пришлось сдерживать его и призывать быть более спокойным. Перед судом он предстал, безумно ухмыляясь, поворачиваясь сначала направо, затем налево, обнажая зубы и корча рот, так что мне пришлось дважды делать ему замечания и наставлять его… Когда его приговорили, он поклонился, как если хотел выразить почтение к совету, и едва не впал в сумбур. Когда мы спустились с ним из ратуши, мы едва могли его контролировать. Он подпрыгивал в воздухе, ярился и гневался, как будто был неистовым безумцем… Затем он приказал, чтобы они принесли стул, и, когда он уселся и был привязан, он начал топать ногами, как лошадь, поднимая и опуская голову, ликуя и крича: «Я утешен, моя вера спасла меня». Он звал людей ангелами и много раз просил, чтобы его шляпу сняли, чтобы он мог видеть ангелов.
Во время шествия, согласно судебному протоколу, Мертц не только заставил помощников Франца нести его, но и…
…по дороге он так жестоко пинал тюремщиков ногами, что они возмутились и часто не мешали ему падать. В то же время он строил рожи, скалил зубы людям и высовывал язык изо рта… Когда он достиг обычного места казни и палач или вешатель сказал ему подняться по лестнице, он ответил: «Зачем ты так спешишь со мной? Всякое время хорошо для повешения – утро или день, поздно или рано. Это помогает пережить скуку». И когда он был на лестнице и магистр Хагендорн заговорил с ним, спросив его, кому он собирался вверить свою бедную душу, он совершил мощный прыжок и разразился смехом, крича: «Священник, о чем весь этот разговор? Кому еще, кроме моих собутыльников, веревки и цепей?»
Франц поспешил положить конец этому нелепому представлению, но два капеллана продолжали убеждать осужденного Мертца покаяться, лишь спровоцировав этим его последние слова:
