— Не знаю я ничего, Виолочка! Мы потом сразу в Москву уехали. Но эту неделю я никогда не забуду. Как будто меня засосало в полынью, а над головой черный такой лед. И пробить его невозможно. Нет ребёнка! Нет нигде! Никто не слышал и не знает. А если и знает, то боится рот раскрыть. Так сыночек мой тогда маленький был. А сейчас даже подумать страшно, что с ним будет, если Дима это выкинет еще раз.
— Рыба моя золотая! А я-то думала, что ты безотцовщины больше всего боишься. У нас ведь как? Прямо в печень с детства вбивают, что нет ничего хуже безотцовщины для ребёнка и одиночества для женщины. Неважно, какой мущинка рядом: поц, кривой, косой, лишь бы штаны были и колечко на пальце. Моя бабушка покойная всегда, помню, говорила: «Ой, вэйзмир нашему дому! С твоим, Виола, характером, так мы должны уже с сегодня ничего в рот не класть и ходить с голым тухэсом, то есть, задом, шобы иметь приданое для этого несчастного хусэна, то есть жениха, который будет иметь смэлость к тебе только подойти. Потому шо где мы найдем этого идиёта, который согласится жениться на таком куске характера? Мы же только должны купить его вместе с потрохами и кальсонами для его дедушки, шоб он бы нам здоров там, где он стоит! Потому шо женщине в этой поцоватой жизни вообще ничего не нужно: ни красоты, ни тем более, не дай бог, ума. Нужен только абисэле мазл — маленький кусочек удачи».
— И где мне его взять, Соломоновна? Этот абисэле мазл? Ты только послушай, как это слово звучит: без-отцов-щина. В нем ведь нет жалости к ребёнку. Но сколько презрения к его матери! Потому что в русском языке большинство слов, что заканчиваются на «щина», или жестокие, или презрительные: поножовщина, похабщина, уголовщина, дедовщина. И вот растет ребенок уже с этим черным клеймом: никому не нужное маленькое существо от ущербной, которая не смогла даже мужика найти. И что бы потом не случилось, сразу говорят: «А что вы хотели? Он же безотцовщина!»
— Ой, вэй! Рыба моя золотая! Шо тебя понесло в достоевщину? Я как-то не думала за проблему конца слов. Мне и других проблем с разными концами хватает! Выкинь это всё из головы! Я таки знала, шо ты умная. Но не делай себе беременную голову. По умным чаще читают кадиш, то есть, поминальную молитву.
— Не могу я выкинуть это из головы, Соломоновна. Потому что не понимаю: за что презирать женщин, которым не повезло с мужчинами? Опять получается, что мужчина вроде бы и не при чем. А виновата, как всегда у нас, женщина. Дима потом успокоился. И я так благодарна ему была за то, что он мне вернул Сереженьку, что готова была все стерпеть. Тем более, что Дима извинился потом. Сказал, что у самого крыша поехала от горя. А я что могла возразить, если это горе из-за меня приключилось? Другой бы на его месте никогда не простил. А он меня любил, Виолочка. Можешь не верить, хмыкать и говорить, что я шлимазл и дура. Знаю, что он меня любил очень сильно. Потому и вернулся.
— От кого вернулся? — вкрадчиво спросила Виола.
— Не знаю. Я тогда об этом не думала. Не до того было. Мы сразу начали Сереженьку активно лечить и в Москву перебираться. Как закрутилось все! Как завертелось! Но мне Адель намекнула, что у Димы в Загоринске кто-то есть. И что он туда мотается. Я сначала не сообразила. Ну столько лет прошло. А потом начала думать: куда он тогда мог Сереженьку отвезти? Отца у Димы нет и никогда не было. Мама умерла. Бабушка тоже. Мы в ее старом доме и жили. Не к пацанам же! Значит, была у него какая-то девка.
— А сейчас? Он ведь в Загоринск продолжает ездить?
— Не знаю. Смешно, но об этом мне рассказала его любовница. А как я проверю? Ну поеду я туда. Никого там у меня нет. Мать давно чужой человек. Мы с ней много лет не разговариваем. У нас с ней и до похищения Сережи было не очень. У нее отчим всегда прав, а мое мнение ее никогда не волновало. Когда я сына искала, то сразу к ней прибежала. А она меня во всем обвинила. Мол, никчемная я и не умею мужика удержать. Подруг у меня нет. Одна-единственная подруга Катька со мной поссорилась еще в выпускном классе. Ну мы потом помирились, правда. На свадьбу я ее пригласила. И когда с Серёжей беда случилась, она прибежала. Пыталась помочь, чем могла. Плакали мы с ней вместе. Но прежней близости уже не было. Да и выросли мы. У каждой свои проблемы. Я потом в Москву переехала и связь оборвалась. Даже не звонила ей. Она мне тоже. И что мне в Загоринске сейчас делать? По улицам бегать и кричать: «Кто-нибудь, расскажите о Диме?» Или ездить за ним и следить? Так на кого я Серёжу оставлю?
— На меня, шкильда. Ты же никейву его французскую выследила.
— Так это же в Москве! Мне что ехать за ним до Загоринска? Виолочка, у нас же не индийское кино! Да и не хочется мне всё это ворошить. Если я от Димы ухожу, то какая уже разница: была у него там любовница или нет? Мне бы с этой Адель разобраться. Сначала я рыдала, что она Диму из семьи уведет. А потом у Платона в доме ночью поняла, что мне самой нужно от мужа уходить. И что Адель мне в этом может помочь. Видишь, какая я стала продуманная?
