— Мам, я одновременно. Можно? — взмолился он.
Вообще-то я не разрешала ему читать и рисовать за едой. Но сейчас же совсем другое дело!
— Можно, — со вздохом согласилась я.
— Художник должен быть голодным, — рассмеялся Платон.
Терраса ресторанчика нависала над каналом, по которому медленно плыли катера и гондолы. На некоторых из них были кабины с окнами, прикрытыми жалюзи.
— А вы знаете, Надя, что жалюзи изобрели в Венеции? — спросил Платон.
— Зачем? — я подцепила на вилку крошечную, размером с грецкий орех, крабовую котлетку.
— Для того, чтобы прекрасные дамы могли тайком ездить на свидания. Город спланирован так, что все каналы просматриваются из окон. Пока доедешь — засветишься перед всеми. А маски можно носить только раз в году, в феврале. Поэтому для оставшихся одиннадцати месяцев венецианцы придумали жалюзи, — Платон аккуратно раскрыл мидию, подцепив створки специальными щипчиками.
Через террасу пронеслась стайка хохочущих японок в ярких платьях. Они были похожи на колибри: крошечные, хрупкие, в огромных пышных юбках розового, лилового, небесно-голубого цвета. Они щебетали и заливались смехом. Сфотографировавшись на фоне террасы, они стремительно слетели по лестнице вниз. Я, глядя на них, рассмеялась, и только хотела сказать Платону, как завидую их беззаботности, как вдруг поймала его взгляд.
Он смотрел на меня, как зачарованный. Словно я — картина известного художника. Я любовалась девушками. А он открыто любовался мной. Смутившись, я опустила глаза. И почувствовала, что мои щеки заливает краска. Это было приятно: чувствовать себя красивой. Нет, не так. Это было восхитительно: чувствовать себя желанной. Да, в глазах Платона явно читалось желание. Мне даже стало его немного жалко: ведь получается, что он все время вынужден это скрывать. А я хорошо знаю: как это тяжело — справляться с чувствами. Платон вдруг продекламировал:
— Как это красиво! — восхитилась я, осмелившись поднять на него взгляд. Платон уже взял себя в руки и сказал с обычной любезной улыбкой:
— Это Маяковский, стихотворение «Лилечка». Знаете, моя мама обожала русскую лирику начала прошлого века. Всем детям читают сказки, когда укладывают спать. А мне мама читала стихи Ахматовой, Цветаевой, Маяковского, Блока.
— Наверное, она была замечательная! Так много вам дала, Платон!
— Да, много. Жаль, что недолго. Знаете, как она меня называла? Мой сыночек.
Я вздрогнула. Ведь именно так я всегда называю Сережу.
— Отец очень злился, — Платон задумчиво гладил пустой бокал. — Он был жестким и непримиримым человеком. Говорил, что это дурной тон так называть ребенка старше трех лет. А мама, нахмурив брови, отвечала ему: «Боже мой, вы невыносимо скучны, как гаммы!» Была у нее такая привычка: обращаться к мужу на «вы», когда она на него злилась.
— Как в старинных романах, — улыбнулась я.
— Да, она вообще была не от века сего и не от мира сего. К сожалению.
— И когда вы стали взрослым, она вас по-прежнему называла сыночком?
— Она не увидела меня взрослым, — Платон побледнел и прикусил губу.
Мы молчали. Я не осмеливалась спросить, что с ней случилось. А он задумчиво глядел на воду.
— Она была больна? — спросил Сережа, оторвавшись от альбома, в котором он увлеченно делал наброски.
— Она была неизлечимо больна жизнью, — тихо ответил Платон. — Невыносимой легкостью бытия — как она сама это называла. Поэтому ушла из жизни по своей воле. Мне тогда было столько, сколько тебе сейчас. Она оставила записку: «В моей смерти прошу винить невыносимую легкость бытия»
— Боже мой! — прошептала я, не удержавшись.
— Она была такая красивая, как твоя мама, Сергей. И всегда говорила, что когда я стану известным художником, то перевезу ее в Венецию. Я буду рисовать, а она красиво стареть рядом, — горько усмехнулся Платон.
Мне показалось, что в его глазах блеснули слезы.
— Вам без нее плохо, — не спросил, а констатировал факт Сережа.
И вдруг взял Платона за руку. Я остолбенела. Сережа никогда никого не брал за руку, кроме меня. Это очень обижало Диму, что сын к нему не прикасается и не дает прикоснуться к себе. Он страшно злился из-за этого.
Платон молча кивнул.
— Что такое невыносимая легкость бытия? — спросил Сережа.
