Мы с Линдой стояли за домом, чтобы нас не было видно из окна. Стены припорошило снегом, а с карниза свешивались сосульки. В новых ботинках никакие сугробы меня больше не пугали.
– Будем читать прадедушке Касу вслух из твоего справочника, – предложила Линда. – Каждый день по чуть-чуть, на всякий случай. По принципу шлема для мопедиста, от которого чаще всего никакого проку, но ты обязан его носить. И вспомнишь о нем, только когда свалишься с мопеда или попадешь в аварию.
Я рассмеялся, представив себе, как прадедушка Кас в шлеме поверх шапки взбирается на тарахтящем мопеде на вершину горы-зомби.
– Прочтем прадедушке Касу всё о выживании – на всякий пожарный, – сказала Линда, посмотрев на меня, чтобы убедиться в грандиозности своей идеи. – И пока мы будем ему читать, он не сбежит.
– Потому что вынужден будет слушать.
– И будет при деле.
– Может, нам стоит читать ему самые страшные куски, – размышлял я. – Про всякие ужасные беды, которые могут стрястись в пути.
Линда, мама и бабушка собрались к Сванне принимать душ.
– Мы с прадедушкой Касом останемся дома, – объявил я.
– Хорошо, – сказала мама. – Но завтра пойдешь с нами.
Мне не пришлось особенно присматривать за прадедушкой или читать ему вслух, потому что прадедушка Кас уселся в коричневое кресло и через какое-то время захрапел.
На каникулах мама придерживалась правила: вещи со штепселями и зарядными устройствами остаются дома, за исключением наших телефонов и ее электрической зубной щетки. Но пребывание у прадедушки Каса трудно было назвать настоящими каникулами. Мне стало скучно. Одному читать не хотелось, а в доме прадедушки Каса не было никаких приборов с зарядкой и почти никаких со штепселем. Только чайник и радио.
На кухонном столе лежал блокнот. Я вырвал листок и принялся рисовать маминой шариковой ручкой. Поскольку сам я ничего придумать не мог, то перерисовал картинку из «Большого справочника выживальщика» – траншейное укрытие в холодном регионе. Канава с крышей из веток и снега. Закончив, я был уверен, что никто не догадается, что изображено на рисунке. И решил нарисовать еще один. Мне попалась фотография квинзи – огромной кучи снега с выкопанной полостью внутри. Я скопировал картинку, и поскольку ни одна живая душа не додумалась бы, что внутри этой кучи снега находится укрытие, то я написал: «Это квинзи». Впрочем, вряд ли моя надпись вносила ясность, ведь ни одна живая душа не знала, что такое квинзи.
Я сунул рисунки в конец книги и стал ждать.
Линда, мама и бабушка вскоре вернулись. Они пахли шампунем и цветочным мылом. Подтянув к носу воротник собственного свитера, я принюхался. Пахло рыбой и сейнером. С примесью пота.
После обеда мы отправились в музей. Втроем. Прадедушка Кас не возражал, чтобы Линда пошла с нами. Мы немного задержались на выходе, потому что прадедушка Кас отказывался надевать ледоступы. Мама сказала, что это обязательно. Прадедушка Кас сказал, что за всю свою жизнь еще ни разу не поскользнулся, потому что умеет ходить как следует. Бабушка прикрепила ледоступы к подошвам прадедушкиных ботинок и велела перестать ворчать. Линда ныла, что от новой шапки у нее чешется голова. Мама приказала всем немедленно прекратить создавать проблемы, потому что у нас их и так невпроворот.
Спрятав «Большой справочник выживальщика» в пластиковый пакет и выйдя на улицу, я глубоко вздохнул. Дома у прадедушки Каса было душновато. Нам всем там хватало места, но только при условии, если мы молчали. Только если хранили наши скомканные мыслишки у себя в головах. Бабушка же и мама думали почти вслух. А потом вопросительно на нас смотрели: слышали ли мы их громкие мысли? Если не слышали, они рассказывали нам всё, о чем только что подумали. Прадедушка Кас тоже так умел. И всё это вместе было похоже на комикс с облачками мыслей и речи, в котором появлялись всё новые и новые облачка, а старые при этом никуда не исчезали.
Я начал привыкать к горам – горам-зомби, которые то отдалялись, то снова приближались. Солнце уже садилось, и снег на горах за фьордом отсвечивал розовым. Снег на поле покрылся коркой. Стоило шагнуть за пределы проложенной тропинки, как через несколько мгновений наст под тобой с хрустом проваливался. Прадедушка Кас шел по тропинке. Мы с Линдой – по хрустящему насту. Шаг – хрусть, шаг – хрусть, шаг – хрусть.
Седобородый мужчина открыл для нас дверь музейного пакгауза, включил свет и поднялся наверх.
– У него там комната, уставленная чучелами рыб, – сказал я. – И кораблями в бутылках.
– У тебя слишком богатое воображение, – заметил прадедушка Кас. – Разве я не говорил тебе быть осторожнее?
Прогуливаясь по музею, Линда наткнулась на развешанные по стенам пакгауза старые фотографии. На них были лодки, битком набитые селедкой. Набережная, полная бочек и людей.
– Ого, – воскликнула она. – А народу здесь было невпроворот!
– Всё кишело народом, – сказал я.
– Да, – согласился прадедушка Кас. – Иной раз судна чуть ли не трещали по швам от выловленной сельди. А девушки-селедочницы работали день и ночь.
Я показал Линде бочки на фотографии.
– А туда они бросали селедку.
