Гомер никогда раньше не видел пьяниц, тем легче ему было обмануться; ведь родные и знакомые Сениора тоже все пребывали в заблуждении. И он объяснял себе явный распад личности длительным действием алкоголя.
Человек, которым столько лет восхищались обитатели Сердечной Бухты и Сердечного Камня, особенно его золотым характером, стал раздражителен, вспыльчив, а порой агрессивен. После случая с пирогом Олив не отпускала его одного в клуб; он тогда запустил сладким пирогом в грудь спасателя на водах, славного малого, дежурившего в бассейне, и хотел размазать бледно-фисташковые остатки ниже спины милой молодой горничной, но, к счастью, не успел, его от этого удержали.
— Парень заносчиво себя вел, — объяснил Сениор. — Ничего такого не сделал, просто стоял, и все.
— А горничная?
— Я принял ее за кого-то другого, — жалко оправдывался он.
Олив увезла его домой. С горничной дело уладил Уолли. Кенди, употребив все свое очарование, объяснилась со спасателем.
Сидя за рулем, Сениор часто терял направление в незнакомом месте, и Олив запретила ему водить машину, если рядом не было Уолли или Гомера. Скоро он стал сворачивать не туда, даже когда ехал по знакомому маршруту. Как-то Гомеру пришлось сменить его за рулем по дороге домой; он и сам еще не очень разбирался в запутанной сетке улиц, но сразу почувствовал, что Сениор заблудился.
Копаясь в «кадиллаке», он стал делать чудовищные ошибки. Однажды продувал карбюратор — пустяковая работа, Рей Кендел не раз ему показывал, как это делается, — и вдохнул бензин вместе с окалиной: вместо того чтобы дуть, втянул эту отраву в себя.{23}
У него резко ухудшилась память; он мог целый час кружить по собственной спальне, пока не оденется; путал свой ящик с носками с ящиком Олив, где лежало ее белье. Однажды утром пришел в такую ярость, что спустился к завтраку, накрутив на ноги ее бюстгальтеры. Обычно он был очень приветлив с Гомером, ласков с Кенди и Уолли. А тут вдруг набросился на него — родной сын надевает без спросу его носки! Под запал напустился и на Олив — ишь, превратила дом в сиротский приют, не посоветовавшись с ним.
— Тебе бы в Сент-Облаке жилось лучше, чем в этом воровском притоне, — сказал он Гомеру и тут же расплакался как ребенок. Стал просить прощения, положил голову Гомеру на плечо и безутешно рыдал. — Моим сердцем стал управлять ум, — говорил он сквозь рыдания.
Гомер обратил внимание, что в тот день Сениор не прикасался к спиртному и все равно вел себя как пьяный.
Бывало и так; Сениор три дня не пил, какой-то частицей сознания наблюдая за собой, и, видя, что не прекращает делать глупости, с горя напивался. Он забывал вначале сказать Олив об эксперименте, а когда вспоминал, был уже в стельку пьян. «Почему я ничего не помню?» — спрашивал он себя, и вопрос тотчас вылетал у него из головы.
Зато далекое прошлое помнил прекрасно. Пел Олив университетские песни, которые она давно позабыла, с умилением вспоминал романтические вечера жениховства, рассказывал Уолли истории из его детства, а с Гомером делился воспоминаниями, как закладывал первый сад, где теперь росли самые старые яблони.
— Вот где я хотел построить дом, — сказал он Гомеру, когда они с Уолли работали в саду, откуда виден был океан.
Они формировали кроны яблонь, отпиливали внутренние ветки и все новые побеги, глядящие внутрь, — словом, все то, что росло бы в тени. Был обеденный перерыв. Уолли хорошо знал эту историю и от нечего делать поливал кока-колой муравейник.
— Обрезка очень полезна яблоням, они будут купаться в солнечных лучах. Нельзя позволять яблоням расти, как им хочется, — сказал Уолли Гомеру.
— Как и мальчишкам! — крикнул Сениор и засмеялся. — Олив сказала, что здесь очень ветрено, — продолжал он рассказывать. — Женщины ветер не любят, не то что мужчины, — доверительно сообщил он Гомеру. — Это факт. Хотя… — Сениор замолчал, широким движением руки махнув в сторону океана, как бы включив и океан в число своих слушателей. Затем окинул взглядом яблони — знакомая аудитория, столько лет внимавшая его словам. — Ветер… — сказал он и опять остановился, вдруг ветер что подскажет ему. — Дом… — опять начал он и снова умолк.
— Этот сад видно со второго этажа дома, — после небольшой паузы обратился он к Гомеру.
— Точно, — ответил Гомер.
Комната Уолли была на втором этаже. Гомер видел в окно этот сад, но океана не было видно. Как из других комнат.
— Я назвал это место «Океанские дали», — объяснял Сениор. — Потому что хотел дом построить именно здесь. В этом самом месте, — повторил он и посмотрел на пенящуюся кока-колу, которую Уолли медленно лил на муравьиную кучу. — Против мышей применяют отравленный овес и кукурузу, — перескочил Сениор на другой предмет. — Это очень противно. — (Гомер кивнул; Уолли посмотрел на отца.) — Чтобы отравить полевых мышей, зерно разбрасывают по полю, с землеройками борются по-другому: ищут норки и сыплют в них отравленное зерно.
— Мы это знаем, папа, — тихо проговорил Уолли.
— Полевые мыши то же, что луговые, — продолжал объяснять Сениор Гомеру, хотя Гомер это уже знал наизусть.
— Точно, — сказал он.
