Через несколько минут она оделась. Гринса зажег свечку и принялся машинально складывать свои вещи на кровать, чтобы потом уложить их в дорожную сумку. Главным образом он смотрел на Кресенну. Даже с растрепанными волосами и покрасневшими глазами — из которых, однако, не пролилось ни слезинки, — она оставалась для Гринсы самой красивой женщиной на свете. Она превосходила красотой даже Фебу. Он любил эту женщину не так сильно, как любил свою жену, — по крайней мере пока. Но за то недолгое время, что они провели вместе, он поверил, что сможет полюбить снова. А теперь он лишался такой возможности — и все из-за Тависа Кергского.
«Нет, — мысленно поправился он. — Тавис ни в чем не виноват. Не он заставил тебя явить именно такое, а не другое видение его будущего, и не он сделал тебя тем, кем ты являешься. Ты вступил на этот путь много лет назад, задолго до твоей встречи с Кресенной или Тависом».
— О чем ты думаешь? — спросила Кресенна. Она пристально смотрела на него и казалась очень печальной, очень юной и невыразимо прелестной.
— О том, что мне страшно жаль. О том, что я не хочу потерять тебя.
— Нам не обязательно расставаться. Если ты просто объяснишь мне…
Гринса помотал головой:
— Пожалуйста, не проси меня снова. Мне слишком больно каждый раз говорить «нет». Возможно, я все расскажу тебе, когда придет время. Я сам хочу рассказать, честное слово.
Кресенна опустила глаза и кивнула:
— Я знаю. — Она быстро обвела комнату взглядом, словно проверяя, не забыла ли здесь чего-нибудь. Потом направилась к двери и лишь на мгновение остановилась, чтобы легко прикоснуться губами к щеке Гринсы.
Он закрыл глаза, в последний раз вдыхая запах ее волос. Кресенна открыла дверь, но замерла на пороге. Гринса почувствовал, что она смотрит на него, но не повернулся.
— Что мне сказать Трину? — спросила она.
«Скажи, чтобы он заботился о тебе. Скажи, чтобы он каждый день напоминал тебе, как сильно я люблю тебя».
— Оставляю это на твое усмотрение. Объясняй мое решение покинуть ярмарку, как сочтешь нужным. Только не говори никому, куда и зачем я уехал. Пожалуйста.
— Хорошо.
— И еще, Кресенна…
— Да.
Гринса повернулся, и их взгляды встретились.
— Обязательно скажи Трину, что я вернусь. «И сама помни об этом».
— Хорошо.
Она еще несколько мгновений смотрела ему в глаза, потом вышла прочь и закрыла за собой дверь.
С минуту он стоял неподвижно, глядя на дверь в надежде, что она откроется вновь. Молния озарила комнату мерцающим светом, подобным неверным огням пляшущего на ветру костра. Гринса подождал, когда грянет гром, однако раскат раздался с задержкой. Гроза шла на убыль. Но дождь продолжался, мелкий и прохладный; порывистый ветер швырял капли в окно.
Гринса встряхнулся, словно пес, очнувшийся от долгого сна, а потом затолкал в сумку оставшиеся вещи. Он задул свечу и снова лег в постель, надеясь поспать еще пару часов. До Кентигерна путь был неблизкий — более шестидесяти лиг, — и он должен хорошо отдохнуть перед дорогой, чтобы оказаться на месте вовремя и успеть спасти Тависа.
Кресенне следовало пойти прямиком в комнату Трина, как она и обещала. Она страшно рисковала. Но хотя дело могло подождать до утра, она боялась растерять все свое мужество за несколько часов сна. Она должна была сделать это сейчас, пока боль не утихла и решимость не пропала.
Почти все время, что они были вместе, Кресенна чувствовала: Гринса что-то скрывает от нее, что-то более важное, чем пророчество о судьбе Тависа. Той ночью, когда он признался, что обладает еще одним магическим даром, Кресенне показалось, что он наконец открылся ей, но даже после этого все осталось по-прежнему. Теперь она понимала почему. «Наши с ним судьбы каким-то образом связаны». Внезапно Посвящение Тависа вновь обрело значение. Она отдала бы все на свете, только бы узнать, что прозрел Гринса в будущем, но она уже знала достаточно, чтобы понять, какую опасность оно представляет. «Я должна сделать это, — говорила себе Кресенна, — и не важно, какие чувства я испытываю к предсказателю».
Казалось странным, что он так и не выдал ей тайну пророчества. Это обстоятельство тревожило ее. Он был простым предсказателем. По крайней мере, так она говорила себе. Но в нем чувствовалось нечто таинственное, что привлекло бы к нему Кресенну, даже если бы ей не требовалось завоевать его доверие; нечто такое, что подчас избавляло ее от необходимости лгать, когда она лежала в его объятиях.
