Наумов же приобнимает моего брата за плечо и сообщает:
– Полегче со своей сестрой, малой. Я там играю, могу на матч провести. Если, разумеется, будешь хорошо себя вести.
Брат энергично кивает и начинает засыпать Гордого вопросами. Я смотрю, как они идут по коридору, и недоуменно молчу. Может, я не в своем уме? Что, если Гордей действительно кого-то поранил? Мне бы самой держаться от него подальше и к младшим его не подпускать тем более.
Тут новенький оборачивается ко мне с сияющей улыбкой.
– Мань! – специально закидывает мое семейное прозвище. – Чего встала? Догоняй.
Утром просыпаюсь от вибрации телефона. Сначала накрываю голову подушкой, а потом думаю, вдруг это Маша?
Проверив сообщения, хмыкаю. Долго пацан держался, но не вытерпел.
Реал на игру можешь провести?
Не забудешь?
А ты в баскетбольной школе?
Хочешь, чтобы я тебе помог?
Улыбаясь, убираю телефон. Очень полезное знакомство я случайно приобрел. Но вообще-то мальчишка хороший. В сложном возрасте просто, кусается, это я очень хорошо понимаю.
Смотрю на постель брата, она пустая и аккуратно застелена. Потом перевожу взгляд на пол, куда он свалил с компьютерного кресла мои шмотки. Педант хренов.
Еще раз заглядываю в телефон. Гордеевой в сети нет. Рыжая бестия, хоть слово бы написала.
Наконец поднимаюсь, прихватываю с собой пару вещей с пола и иду сразу на кухню, откуда раздаются голоса. На ходу комкаю футболку и швыряю брату в голову. Ангельским тоном толкаю вдогонку:
– Доброе утро, Фимочка.
– Гордей, какая же ты с-с-с-скотина!
Эту свистящую «с» Ефим тянет очень долго и, как обычно, переобувается в воздухе, натолкнувшись на предупреждающий взгляд нашей матери.
– Умница, сыночек.
– Литературное вообще-то слово хотел сказать, – ворчит брат.
– Ну охренеть ты литератор, – я срываюсь на откровенный ржач.
– Гордый, я тебе в личку таких эпитетов сейчас накидаю, ошалеешь.
Запускаю руку в волосы и тяну:
– Режим ожидания активирован, Фим.
Мама со стуком ставит на стол кружку и одергивает:
– Ну-ка, ша!
Мы послушно притихаем. Переглядываемся с Ефимом, как всегда, улавливая мысли друг друга. Договариваемся стопорнуть шутливую перепалку.
Мама обводит нас ироничным взглядом и сообщает саркастически:
– Ну просто мальчики-зайчики, такое раскаяние в глазах. Почти искреннее. Гордей, вареные яйца и салат положить или справишься?
– Справлюсь.
– Хорошо, я побежала.
– А че так рано? – тянусь к миске с салатом, но она шлепает меня по руке.
– Вечером уйти надо раньше. Иди умойся, Дюш.
Она отпивает чай из большой кружки и выуживает из кармана брюк телефон. Зажимает его между плечом и ухом, пока достает для меня тарелку. Говорит в динамик сосредоточенно:
– Да? Ничего страшного. Давайте там, хорошо. Гордей точно сегодня не нужен?
По ходу беседы и по тому, как меняется голос и выражение лица, понимаю, с кем разговаривает, и мрачнею. Смотрю на брата, который отвечает мне таким же тяжелым взглядом.
Мама тем временем прощается, убирает телефон и закрывает лицо ладонью. Глядя на ее сгорбленные плечи, испытываю острое чувство вины. Не за то, что было, а за то, что так ее расстроил. Она опирается о столешницу руками и низко склоняет голову. Глухо говорит:
– Господи, отец в гробу просто волчком вертится.
Это замечание просто подрывает меня. Чувствую, как грудная клетка каменеет, и глаза непроизвольно сужаются.
– Не вертится, – замечаю цинично, – от него там уже ничего не осталось.
Ефим накрывает:
– Скелет остался. Но вряд ли он сможет перевернуться, даже если сильно нами недоволен.
Мама поднимает голову и награждает нас неодобрительным взглядом. Поначалу нам неслабо прилетало за такие разговоры. А потом какой-то долбанный психолог сказал ей, что это защитная реакция, и она перестала с нами ругаться, только смотрит вот так.
– Адвокат звонил? – спрашиваю.
– Да, – мама наливает себе воды в стакан, выпивает целиком и добавляет с невеселой усмешкой, – вы бы так отца подвели, у него бы такие проблемы из-за вас были.
Сжав зубы, тяжело сглатываю. Взгляд заволакивает пеленой гнева, и я чувствую, как стремительно утрачиваю контроль над собой. Только открываю рот, но брат успевает раньше.
Говорит с вызовом:
– Да, мам, повезло, что папа умер и больше в структуре не работает, верно?
Ефим кладет ладонь мне на грудь и легко толкает в направлении коридора. Произносит тихо:
– Иди умойся, Гордый.
На первом толчке еще сопротивляюсь, на втором, более ощутимом, разворачиваюсь и ухожу в ванную.
Чищу зубы, вынимаю кольца из ушей и носа, протираю антисептиком и возвращаю обратно. Уложив волосы, наконец выхожу.
На кухне пусто, но мама сидит у входной двери на мягком пуфике. Опустив сцепленные ладони между коленей, смотрит на меня мягко. Говорит:
– Извини. Я просто нервничаю.
