Он кивает на перекладину турника около шведской стенки:
– Давай, покажи мне.
– Этого вообще нет в нормативах!
– В твоих – есть.
– Чего? – повторяю тупо.
– Машу, и ты еще называла меня тупым? Нужно подтянуться два раза.
– Два? – переспрашиваю с надрывом, как будто мы в спектакле.
Наумов смотрит на меня с откровенным весельем во взгляде. А когда улыбается, я замечаю, что у него на щеке появляется полукруг. Как будто дополнительный смайлик.
Отвожу взгляд и заявляю твердо:
– Я не смогу.
– Придется смочь, – Гордей берет меня за локоть и тянет наверх.
Послушно поднимаюсь на ноги и замираю, глядя ему в глаза. Если бы не знала анатомию, решила бы, что мое сердце увеличилось в размерах и тяжело толкается в ребра, завоевав все место в грудной клетке. Из-за непривычной физической нагрузки. Точно.
Наумов отпускает меня и первым отходит. Устанавливает турник на такой высоте, чтобы я могла достать и делает приглашающий жест рукой.
В сотый раз за день тяжело вздыхаю и тоскливо смотрю на перекладину. Какое-то непрекращающееся унижение. Почему физкультуру нельзя сдать в теории? Я бы что угодно выучила!
– Давай, Джинни, – ободряюще говорит мне новоиспеченный тренер, – запрыгивай.
– Слишком высоко, – отвечаю упрямо и вытягиваю наверх руку.
Смотрю на Гордея с непонятным даже для себя самой вызовом. Я бы достала, если бы действительно постаралась. Но Наумова это не смущает. Без раздумий он подходит, обхватывает с обеих сторон мою талию под ребрами, и отрывает от земли. Делает это так легко, как будто я вешу не больше баскетбольного мяча.
Ладони у него теплые и крепкие, а прикосновение жжется даже через футболку. На автомате цепляюсь за перекладину турника и висну на ней, как безвольный мешок.
Гордый смотрит на меня внимательно и сообщает:
– Ты просто висишь.
– А что еще мне делать? – пыхчу, чувствуя, как пальцы соскальзывают. – У меня руки слабые.
– Дело не в руках.
И он вдруг сам хватается за тот же самый турник и повисает на нем, прямо напротив меня. Наши тела соприкасаются по всей площади. Задыхаюсь.
Наумов тем временем говорит спокойно:
– Я покажу. Обхвати ногами.
Напрягаю шею, чтобы отвести свою голову максимально далеко. Ошарашенно смотрю ему в глаза, в шоке от собственных ощущений. Все огнем горит. Очаги там, где он меня касается. Спрашиваю непослушными губами:
– Как?
– Закинь ноги на талию.
Делаю, как Гордей говорит, и он смотрит мне в глаза. Контакт убийственный. Какие, к черту, красные кровяные тельца? Не кровь, а магма течет по венам.
Он напрягает мышцы и подтягивает наверх нас обоих. Животом чувствую кубики его пресса. Боже, кажется, умираю. Или жива еще?
Под моими бедрами его косточки, и я про себя проговариваю – верхняя передняя подвздошная кость. Только тут немного трезвею.
Наумов говорит мне:
– Не руки тянут наверх, задействовано все тело. Попробуй почувствовать лопатки, они должны работать.
Но работают не мои лопатки, а Гордей за нас двоих. Дает мне инструкции, спрашивает:
– Понимаешь?
А я вообще ничего не понимаю. Просто стараюсь делать хоть что-то, чтобы ему не было слишком тяжело поднимать и свой вес, и мой.
– Давай, рыжик, подтягивай себя спиной. Я же чувствую, что ты ничего не делаешь. Руки в конце дотягивают уже. Пресс напряги.
– Да нет у меня пресса! – выдыхаю раздраженно.
Все злит. Его спокойный и назидательный тон, мои собственные эмоции и главное – физиология. Организм беснуется.
Но я всеми силами стараюсь уловить смысл того, что говорит Гордей. Пытаюсь следовать указаниям и вдруг с удивлением обнаруживаю, что у меня что-то получается. Если делать упражнение правильно, оно, оказывается, выглядит уже не таким невыполнимым. Конечно, без Наумова я бы не подняла вес собственного тела на руках, но впервые понимаю, что не безнадежна. Он подтягивает нас еще несколько раз, сопровождая все комментариями, а потом ступает на пол и помогает мне спрыгнуть.
Гордый смотрит прямо на меня, а я старательно обшариваю взглядом все вокруг. К такой близости я была не готова.
Он заключает ровно, почти даже не сбившись дыханием:
– Умница. Бег покажешь?
– Ты на просмотре, что ли?
– Машу, не мешай собирать пазл. Это зал для маленьких, пробегись.
– Когда сядем делать уроки, – шиплю раздраженно, – тебе конец.
Наумов только хмыкает:
– Договорились.
Он гоняет меня еще полтора часа, и я совсем выбиваюсь из сил. К концу этой странной тренировки ненавижу не только спорт, но и самого Гордея. В этом есть жирный плюс – прикосновения Наумова больше меня не волнуют. Мне просто хочется, чтобы он от меня отстал. Он, Алевтина Борисовна, мой отец и ведьма-физручка. Просто отвалите и дайте прилечь где-нибудь в углу!
Когда расходимся по раздевалкам, я уже на пределе. И физическом, и эмоциональном.
Поэтому, когда Гордый вдруг вспоминает про свое офигенное чувство юмора, я срываюсь.
Он кидает мне в спину:
– Помочь переодеться, рыжик?
Оборачиваюсь и рявкаю:
– Я просила! Шутки свои запихни в самое темное место своего организма! У меня парень есть, ясно?!
– А что, – он подходит непозволительно близко и склоняется к моему уху, – если меня это не волнует?
