Когда Слава на экране телевизора заканчивает выступление, жюри долго обсуждает, пропускать ли его дальше. А потом говорят, что следующий этап дают ему авансом и ждут от него более жизненных тем. Мол, хочется им послушать об обычной жизни подростка чуть больше.
Возмущаюсь этой неоднозначной реакции вместе со всеми, а Ковалев только посмеивается. Несколько следующих этапов уже отснято, и он, естественно, знает, пройдет ли дальше, но рассказывать нам не может по условиям договора с телеканалом.
Когда он встает и берет меня за руку, я даже не совсем понимаю, что происходит. Просто иду за ним.
Слава ведет меня в какую-то спальню и прикрывает за собой дверь. Я растерянно останавливаюсь посреди комнаты, а он подходит и целует меня. Сразу глубоко, как привык это делать. Механически отвечая ему, отслеживаю движения его рук – одна на шее, вторая на моей правой ягодице. Меня накрывает какой-то апатией. Все кажется серым и беспросветным. Я хочу быть хорошей девушкой, хорошей дочерью, хорошей ученицей. Но какую цену за это надо заплатить?
В следующий раз, когда включаю голову, понимаю, что Ковалев как-то незаметно уложил меня в чужую постель. Руки его на моем теле ничего не разжигают, никаких эмоций, я просто отмечаю их путешествие краем своего сознания. Но, когда он расстегивает пуговицу на моих джинсах, я привычно отстраняюсь.
Шепчу:
– Слав, не надо.
– Малышка, я тебя люблю, ну почему нельзя? Дай хотя бы потрогать.
Отталкиваю его руки, но боюсь показаться грубой, поэтому и он не считывает это как отказ. Пытается расстегнуть ширинку, а я думаю о том, как часто начинает биться мое сердце. Но уже из-за страха.
– Пожалуйста, Слава…
– Маш… – он шепчет мне в ухо, – я тебя так хочу…Давай ты?
– Что?
– Пожалуйста, потрогай хоть немного.
Смотрю на Славу через полуопущенные веки. Я не тупая и не настолько пьяная. Но до меня почему-то чрезвычайно медленно доходит. Замираю, как безвольная кукла, и чувствую только, как он берет мою ладонь и кладет туда, где я касаться бы не хотела.
– Малыш, ну помоги мне, пожалуйста. Знаешь, как это больно? Это ты виновата, возбудила меня.
Горячая волна стыда и вины накрывает с головой. Дышать еле могу. Знаю, что не хочу поддаваться, но не знаю, как отказать, просто не могу сказать «нет», не умею.
И Слава расстегивает свои джинсы, приспускает трусы и снова направляет мою ладонь. Дергаюсь и пугливо отстраняюсь, испытывая лишь отвращение. Но он не позволяет. Держит руку и все нашептывает что-то. Признается в любви, уговаривает, обвиняет и все по кругу. Зажмурившись, я думаю только о том, что мне хочется разрыдаться.
В себя прихожу только на улице. Понимаю, что навернула уже с десяток кругов вокруг детской площадки, и при том совершенно не понимаю, где она находится. Запускаю руки в волосы, а потом резко отдергиваю их. На моей правой ладони проклятье, как у Дамблдора. Она отсохнет и отвалится, я точно знаю. Ощупываю свою сумочку и бездумно перебираю содержимое. Все на месте. Достаю телефон и проверяю сообщения.
Малышка, мне все очень понравилось.
Но я думал, ты останешься, и я потом тебя провожу.
Но ты как-то резко сбежала. Точно все в порядке?
Маш, ты огонь. Мне с тобой очень хорошо.
И тебе больше ни с кем так хорошо не будет, как со мной.
Блокирую экран и сдержанно выдыхаю. Конечно, мама мне не писала. Я просто не выдержала этого позора. В сотый раз за последние десять минут обтираю руку об джинсы. Никогда не отмыться. Я навечно отмечена этим вечером.
Я наконец схожу со своей орбиты вокруг детских горок, и устремляюсь к дороге, в проем между домами.
Да хоть бы меня и сбили сейчас! Как бы хотелось, честное слово! Может, руку зажало бы между капотом и стеной, и ее пришлось бы ампутировать. Тогда зараза проклятья не распространилась бы дальше.
Вылетаю на газон у дороги и ошалело оглядываюсь, пытаясь сообразить, как далеко я от дома. Вдруг около меня тормозит битый жигуль с тонированными наглухо окнами. Вся внутренне сжавшись, тем не менее поднимаю подбородок повыше и бросаю на машину пренебрежительный взгляд. Собираюсь двинуть в противоположную сторону, как одно из стекол опускается. Чуть пригнувшись, с удивлением обнаруживаю там знакомые лица.
– Поздно гуляешь, Машу. Покатаемся?
– У вас нет прав, – проговариваю ошарашено.
Гордей тем временем нахально скалится, высовывая в окно татуированную руку:
– Сойдет право на свободу и личную неприкосновенность?
– Цитируешь конституцию?
– Бандиты знают законы лучше остальных, рыжик.
Тщательно скрывая робость, я закатываю глаза:
