– Гордый, ты школьник, а не Джонни Диллинджер.
– Тогда бояться нечего. Садись.
Оглядываюсь с непонятной целью. Я знаю, что это мое спасение. Смотрю на свою ладонь, и мне чудится, что уродливое пятно со шрамом дергаются, как опухоль, которая не хочет, чтобы ее удалили.
И я открываю дверь и сажусь на заднее сиденье.
В машине трое – братья Наумовы и блондин за рулем. Он оборачивается ко мне и задорно улыбается.
Говорит:
– Привет. Я Кирилл.
– Маша.
– Очень приятно, Маша.
– Кирич, – с кривой улыбкой тянет Гордей, – повернись к себе, сделай одолжение.
– А, это та самая? – смеется блондин. – Понял.
Отворачивается и наклоняется к рулю, через лобовое стекло изучая улицу.
Я бросаю взгляд на Гордого, который сидит рядом со мной. Ощущения ужасные. Перед ним мне гораздо более стыдно, чем перед Славой. Тру ладонь о джинсовую ткань на бедре и, откашлявшись, спрашиваю:
– У вас есть влажные салфетки?
– Испачкалась? – спрашивает Ефим с пассажирского и роется в поясной сумке.
Чтобы не разрыдаться, закусываю губу и пальцами тру подбородок. Потом киваю и отвечаю тихо:
– Испачкалась.
Фим заводит руку за подголовник и передает мне упаковку. Кирилл смеется, и я почему-то тоже улыбаюсь. Как-то задорно у него выходит, хочется сразу поддержать.
Он говорит:
– Конечно, как это наш чистюля и без салфеток.
– Заткнись.
– Педант, – улыбается Гордей, – ты сиденье антисептиком обработал перед тем, как садиться?
– Стебать друга за чистоту – очень по-взрослому, парни, – преувеличенно обиженно восклицает Ефим.
Я фыркаю и отворачиваюсь, чтобы никто не увидел, какими влажными стали мои глаза. Головой можно думать что угодно, но сердцем я сейчас все понимаю отчетливо. В той компании, откуда я сбежала, мне места нет. Потому что мое место тут, в этих жигулях. Со странными татуированными парнями и незнакомым блондином, который сидит за рулем, хотя, очевидно, что никаких водительских прав у него нет и это противозаконно. Тем временем беру уже третью салфетку и тщательно натираю ладонь, вытираю каждый палец. Потом достаю еще одну и заворачиваю в нее те, что использовала. Оглядываюсь вокруг себя, думаю, куда можно их положить, и замечаю, как внимательно смотрит на меня Гордый. Застываю, принимая его взгляд, хоть и боюсь, что он доберется до моей головы и подсмотрит все, что я сегодня делала. Господи, почему я не отказалась? Я же могла?
Он забирает салфетки из моих рук и спрашивает:
– Все в порядке?
– Да. Просто… неудачный день, – отвечаю, гипнотизируя взглядом белый сверток в его руке.
Тогда Наумов открывает окно и выкидывает мусор прямо на улицу.
Сглотнув, смотрю ему в глаза и улыбаюсь:
– Так делать нельзя.
Он закатывает глаза, открывает дверь и выбирается из тачки. Подбирает салфетки и, повертев головой, идет к урне.
– Откуда у вас машина? – спрашиваю я, чувствуя, как грудная клетка потихоньку освобождается от давления.
– Купили.
– Вы не можете покупать машины, – замечаю серьезно, – вам семнадцать. Или сколько вам?
– Ты в очках? – спрашивает Кирилл, глядя на меня в зеркало заднего вида.
– Что? Нет.
– Говоришь так, как будто на тебе очки, – прыснув, сообщает он.
Не выдержав, смеюсь вместе с парнями.
– Над чем веселитесь? – спрашивает Гордей, усаживаясь на свое место.
– Да вот твоя Маша говорит, что мы не можем тачки покупать.
– Надо сказать это тому чуваку, который нам ее продал.
– Да-а, Рыжик… – растягивая буквы, произносит Гордый задумчиво, – выходит, что все-таки можем.
Оторопело смотрю на их беспечные улыбчивые лица, переводя взгляд с одного на другого.
Уточняю:
– А если полиция вас остановит?
– Ты быстро бегаешь? – весело спрашивает Фим.
Гордей хлопает себя ладонью по колену и громко смеется:
– Не, парни, тогда мне придется ее нести.
– Бег с утяжелителями?
– Дед будет доволен.
– Эй! – возмущаюсь притворно. – Откуда вы знаете, может, на адреналине я как рвану!
– Ага, Усейн Болт.
– Тогда ты Гордого понесешь, Маш.
Я снова смеюсь, откидывая волосы на спину. Смотрю на свою ладонь. Черная метка все еще там, но дышится мне уже легче.
– Ну че, покатаемся? – спрашивает Кирилл.
– Газуй, Кирич.
Ефим включает музыку и выкручивает звук на максимум. И мы резко трогаемся с места. Сначала я судорожно вцепляюсь в ручку над дверью, но Гордей берет меня за руку и наклоняется, чтобы перекричать музыку:
– Не бойся, Маш, Овчинникова дед за руль в шесть лет посадил. Права он еще не получил, но водит правда хорошо.
Я киваю, глядя ему в глаза. Отпускаю ручку над дверью, а ладонь Наумова, наоборот, обхватываю покрепче. Есть ощущение, что если мне нужно держаться, то за него.
На весь салон гремит музыка, басами отдаваясь в груди. Откинувшись на спинку сиденья, я прикрываю глаза.
МЕЗАМЕР – Навсегда
На строчках «белая ночь, большие города, я хочу запомнить твои черные волосы» слышу, как Гордей перекрикивает музыку, меняя текст, и читает так же хрипло:
– Я хочу запомнить твои рыжие волосы.
Смеюсь и открываю глаза.
Говорю:
– Песня вообще-то депрессивная.
– Согласен. Но это просто песня.
