Потому что в действительности Ковалеву ничего не вменить, прижать его абсолютно не за что. А дядя Рустам прилично рискует, демонстрируя этот ряженый спектакль.
Мы стоим еще несколько минут. Я жадно смотрю, Маша, наоборот, отворачивается и прячет лицо у меня на груди.
Потом они расходятся. Проходя мимо нас, крестный подмигивает, я благодарно улыбаюсь. Дядя Рустам вместе с Олегом под любопытными взглядами школьников садятся в служебную машину и уезжают. Слава еще с минуту стоит посреди тротуара. Потом, будто очнувшись, накидывает на голову капюшон и торопливо уходит.
– Шалость удалась? – спрашиваю Ефима, все еще крепко прижимая к себе Машу.
Брат пожимает плечами:
– Время покажет.
Когда Ефим уезжает на тренировку, а Джип – домой, я спрашиваю у Гордеевой:
– Малую надо забирать?
– Сегодня нет. Мама хочет перед отъездом побольше времени им с Егором уделить.
– Каким отъездом?
Она покрепче меня обнимает и зарывается лицом в пространство между моими ребрами и полой куртки. Что-то глухо туда бормочет.
Я смеюсь:
– Рыжик, что ты там мяукаешь? Я не слышу.
Маша отстраняется и поднимает голову, хмурится, заглядывая мне в лицо:
– Они с Васей едут на реабилитацию.
– Понял. Надолго?
– Пятнадцать дней.
– Ого, – провожу рукой по ее волосам, пропуская через пальцы блестящие медные пряди, – долго. Тебе нужно будет помочь?
Джинни фыркает и смотрит на меня с откровенным весельем:
– Чем? Борщи им будешь варить?
– Думаешь, я готовить не умею?
– А ты умеешь?
Я безмятежно улыбаюсь:
– Нет.
Моя Рыжая бестия смеется. Положив ладонь мне на грудь, отталкивается и отходит на пару шагов. Говорит:
– Да все в порядке. Просто эта поездка на пару дней совпадает с папиной командировкой, он летит, как супермен, обучать молодых хирургов.
– То есть… несколько дней у тебя дома не будет родителей? – интересуюсь, прищурившись. Иду в ее сторону, но Маша снова отшагивает назад, сохраняя дистанцию. Смотрит хитро, но старается этого не показывать.
Произносит строго:
– Да. Но будут два дотошных любопытных ребенка.
– Как думаешь, – я задумчиво касаюсь губ указательным пальцем, – смогу ли я их чем-то подкупить, чтобы мое присутствие осталось тайной?
Гордеева заливисто смеется.
Качает головой:
– Ты разве плохо знаешь Асю с Егором? Какие тайны?
Я резко делаю широкий шаг и сгребаю Машу в объятия. Она пищит и хохочет, пытается выкрутиться, но я держу ее крепко. Наклоняюсь, нахожу губами ее ухо и спрашиваю тихо:
– Наденешь майку с моей фамилией?
Рыжик замирает. Перестает отбиваться и чуть отклоняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Черт. Напугал?
Я поспешно заверяю, ослабляя хватку:
– Маш, я шучу. Не бойся, пожалуйста.
Какое-то время она не отрывает взгляда и не двигается. А потом мягко улыбается, скользит рукой по моей груди вверх, касается кончиками пальцев кожи на шее, зарывается в волосы. Меня перетряхивает от нахлынувших эмоций. За грудиной все полыхает.
– Я не боюсь, – говорит Гордеева тихо, но твердо, – просто удивлена. Тем, что чувствую рядом с тобой.
– И что же?
Отвечает вдумчиво, как на экзамене:
– Большой спектр эмоций. Доверие, спокойствие. Я знаю, что ты меня не обидишь. Но…
Смотрю, как смутившись, она отворачивается, и непроизвольно улыбаюсь. Поторапливаю:
– Но?
– Но… – Рыжик вздыхает и заканчивает едва слышно, – иногда мне даже жаль, что ты так деликатничаешь.
Не выдержав, я смеюсь, откинув голову. Хохочу искренне и со вкусом.
Маша вспыхивает и, задыхаясь, молотит меня кулаками по плечам, что веселит меня еще больше. Наконец ловлю ее и снова прижимаю к себе.
Говорю:
– Прости! Прости, – сделав паузу, добавляю, – за то, что я иногда такой деликатный и стеснительный.
– Придурочный, – шепчет она с красными щеками.
– Маш… Ну, Маш, посмотри на меня, – резко становлюсь серьезным, – я правда боюсь тебя обидеть. Хочу тебя беречь. Быть нежным. Чтобы ты понимала, как я к тебе отношусь. Чтобы была уверена во мне. Хотя… иногда это бывает сложно.
– Давай найдем компромисс? – предлагает она и тянется ко мне губами. – Золотую середину.
Коротко целую ее мягкие губы, а Гордеева продолжает, переходя на шепот:
– Я бы с удовольствием надела майку с твоей фамилией.
– Даже с такими проймами?
– Конечно. Ты ведь запомнил такое сложное женское слово.
– Только потому, – проговариваю вкрадчиво, – что ты в прошлый раз употребила его рядом со словом «голая».
Маша прижимается ближе, и мы теперь оба горим. Я это чувствую, мне не может казаться. Сосредотачиваюсь на том, как она водит руками по моей спине под курткой.
Потом вдруг замирает и отстраняется. Ловлю ее затуманенный взгляд и вопросительно приподнимаю брови.
Гордеева смущенно поясняет:
– Около школы стоим. Я совсем забыла.
– Пройдемся?
Беру ее за руку, и мы медленно идем по небольшой аллее.
– Смотри, какие деревья уже зеленые, – произношу с улыбкой, кивком указывая направление.
Маша поднимает задумчивый взгляд, чуть сдвигает брови. Говорит растерянно:
– Не заметила, когда это произошло.
– Это потому что ты вся вот тут, – указательным пальцем чуть надавливаю ей на лоб, – вылезай хоть иногда посмотреть, что тут вокруг творится.
– Ничего хорошего.
– Серьезно?
