– Нет. Ты самый лучший, Гордей. Ты мой единственный. Если ты меня оттолкнешь, я убью тебя. Клянусь, – я сжимаю кулаки, и ротвейлер награждает меня неодобрительным взглядом, – ты так получишь!
Слезы жгут глаза, но они ничем мне не помогут. Поднимаю взгляд наверх и часто моргаю. Уходите, уходите, вас тут никто не ждет.
– Я больной… тупой… слабый… и без пяти минут уголовник.
Я подаюсь вперед и с размаха бью кулаком в деревянную дверь.
Говорю угрожающе:
– Не смей так говорить о моем парне.
Замираю, прислушиваясь. Он смеется. Мне не кажется, он правда смеется!
Подползаю ближе и говорю в щель:
– Если ты не расслышал, я тебе в любви призналась.
– Сумасшедшая.
– Рада, что ты заметил, – хмыкаю и, касаясь губами наличника, сообщаю низким голосом, – потому что я пришла сюда с единственной целью, украсть твое нижнее белье.
Наумов снова смеется. Но на этот раз громко. Я слышу, как он касается затылком двери, когда откидывает голову назад. Улыбаюсь. Нужно было лишь правильно коснуться.
Так и сижу, продолжая болтать все, что в голову приходит, когда входная дверь распахивается. На секунду пугаюсь, что это мама Наумовых. Самое идиотское знакомство с родителями эвер. Но это Ефим. Проницательным взглядом сканирует сразу все – меня, Босса, закрытую дверь ванной.
Я говорю:
– Привет.
– Не думал, что ты останешься.
– О, мы только что решили, что я сумасшедшая, – сообщаю радостно, – вроде бы это все оправдывает.
Поджав ноги под себя, сажусь на пятки и собираю волосы в высокий пучок. Снова поворачиваюсь к Ефиму и изображаю на лице самую радужную улыбку. Он смотрит на меня недоверчиво. Их семья напоминает мне цепочку, где все звенья так плотно прилегают друг к другу, что не разорвать.
Конечно, он не верит, что случайная Маша Гордеева вдруг примет его брата со всеми нюансами.
Тогда я развожу руками и спрашиваю:
– Ну что? Выгонишь?
Пару секунд Фим молчит, но затем отрицательно качает головой и говорит:
– Пожалуйста, Маш, побудь в спальне, ладно?
– Ладно, – соглашаюсь тут же и поднимаюсь на ноги.
Боялась, что он меня выставит. Но выйти в другую комнату это, вроде бы, не так уж страшно.
– Прикрой дверь за собой, хорошо? – просит Ефим напоследок.
И я, конечно, слушаюсь. Зная их отношения, верю, что он знает, как лучше. Останавливаюсь посреди комнаты Наумовых. Потом, повинуясь порыву, иду к кровати Гордея и ложусь на нее, подтянув колени к подбородку. Дышу его запахом. Мой мальчик, мой мужчина. Утыкаясь лицом в подушку, глубоко вдыхаю. В этот момент так сильно верю в судьбу, что страшно становится.
Створку открывшегося окна резко откидывает ветром, и я вздрагиваю. Сажусь на постели и спрашиваю, как в прошлый раз:
– Это вы?
Скорее для собственного развлечения, а не всерьез. Не стоит видеть знаки там, где их нет. Я это понимаю. Но за моей спиной вдруг что-то падает, и я взвизгиваю. Оборачиваюсь, прижав к груди ладони, шарю взглядом по полу. В углу комнаты валяется рамка. Опасливо приблизившись, я поднимаю и переворачиваю ее, чтобы посмотреть на фото. Там Гордей, Ефим и, видимо, их отец. Все втроем так невероятно похожи, как будто одного человека клонировали. Я сжимаю пальцы на простой деревянной рамке и хмурюсь. А потом шепчу:
– Хорошо. Я поняла.
Дверь в комнату открывается, и я снова пищу.
– Боже! – кричу в сердцах. – Смерти моей хотите?!
Но за Ефимом, который стоит на пороге, маячит Гордей. Огибая его брата, порывисто обнимаю своего Наумова.
Обхватывая его за шею, тянусь губами, бормочу:
– Люблю тебя. Понял? Я с тобой теперь. Это угроза, Гордый.
Он улыбается слабо, но я дотягиваюсь и целую его. Раз, другой, третий. Чмокаю мелко, не позволяю заговорить, льну ближе, не знаю, как еще доказать, что ждала и любила. И что буду любить всегда. Если мы связаны судьбой, вряд ли на одной жизни это закончится. Слишком мало.
Гордей наконец обхватывает меня руками и крепко прижимает к себе. Так сильно, что дыхание перехватывает. Мне это и не нужно. Ну зачем кислород, если у меня есть такой мальчик?
Быть подростком очень сложно. Но есть особенная прелесть в том, что в этом возрасте мы только выбираем свои ориентиры. Можем все подвергать сомнению, примерять на себя жизненные установки, пробовать все подряд. Крайне просто оступиться, но, если удержишься, сможешь по-настоящему стать кем-то.
Обо всем этом я думаю, пока иду к турнику в спортзале. Уроки закончились, Гордей ушел сдавать историю, а я сюда, на верную смерть. Ладно, шучу. Никто не умрет, если я не сдам физкультуру. Аттестат важен, конечно, но я вдруг поняла, что есть вещи гораздо более значимые. Теперь я почти уверена, что смогу это объяснить и папе тоже.
– Гордеева, – говорит Лиана Адамовна, помечая что-то в блокноте, – будь добра, быстрее передвигайся, мне нужно домой.
Я молчу. Задираю голову и смотрю на перекладину. Сомневаюсь, что смогу это сделать. Только что я сдала отжимания, и в руках, кажется, совсем не осталось сил.
А потом вдруг спрашиваю:
– Я вам не нравлюсь?
– Что? – отзывается физручка насмешливо, поднимая голову.
– Я вам не нравлюсь, да?
