– Блин, – тут же бесится брат, – тебе что, десять?
– Он сегодня вообще в игривом настроении, – сообщает Маша доверительно. – Скажи Леле, что я набирала нашим. Они там все слишком заняты, Дед показывает им котят, так что ваш Игорек тоже разговаривать не стал. Но у них все хорошо.
– Вот и славненько, пусть отдыхают.
Потеряв терпение от их светской беседы, я подхватываю сумку с вещами и стартую в сторону дома, утягивая жену за собой, от чего она сначала взвизгивает, а затем смеется.
Укоряет ласково:
– Наумов, ты дикарь!
А мне все равно. Я самый счастливый дикарь в этом мире.
Сползаю пониже на кожаном диване и прислоняю к губам стеклянную бутылочку минералки. Музыка долбит, а от мигающего освещения бара у особо нежных мог бы начаться эпилептический припадок. Меня самого скоро точно скрутит какой-то приступ, но уже по другой причине.
Исподлобья мрачно смотрю на девушку в центре танцпола. Прикрыв глаза, плавно двигается, искренне радуясь каждому новому треку. Занята только собой. Красивая как куколка. Темные прямые волосы то откидывает за спину, то собирает ладонями, открывая тонкую шею.
Оля Бахман. Леля. Конфета моя. Не дается только никак. Не знаю, откуда взять терпения, все тело ломит от того, как хочу себе забрать. Мозг давно в истерике. И не отпускает ни на секунду.
Сжав зубы, наблюдаю, как к ней пытается подкатить очередной долбозвон. Она всех по-разному отшивает, с этим вообще не церемонится. Просто бросает что-то пренебрежительно и отворачивается.
На секунду позволяю себе выдохнуть. Не знаю, насколько далеко Леля может зайти в своей мести, поэтому и сижу в напряге.
Смотрю за тем, как она танцует, с маниакальным вниманием к деталям. Широкие синие джинсы априори не могут быть сексуальными, но я точно знаю, что под ними. Видел. Она вся худенькая, но живот не плоский. Какой-то по-особенному мягкий и изящный, с тремя продольными линиями, ненавязчиво обозначающими мышцы. Белый топ и лямка ярко-розового бюстгальтера, упавшая с плеча. Ее тут всю не только я обсмотрел, весь бар любуется!
Сдохну. Честное слово, сейчас сдохну.
Леля тем временем резко поворачивается и идет к бару. Кладет на стойку ладони и, приподнявшись на носочки, тянется к высокому парню по ту сторону. Перекрикивая музыку, заказывает себе что-то. Что? Просекко? Ей бы подошло. Но бармен делает ей шот, поджигает и вручает трубочку.
Закрываю лицо ладонями и продолжительно в них стону, пользуюсь тем, что за музыкой этого никто не услышит.
То ли я параноик, то ли бармен слишком надолго прихватил Олины пальцы.
Когда снова возвращаюсь взглядом к Бахман, она отодвигает от себя уже пустую рюмку, что-то говорит со смехом, а потом разворачивается и вдруг врезается в какого-то мужика с бокалом. Тот изрядно пьян, поэтому, не удержав равновесие, выливает весь свой коктейль на мою девочку.
Тут же подскакиваю на ноги. Меня топит бешенство такой силы, что уши закладывает. Леля беспомощно разводит руки в стороны и оглядывает себя. Белый топ теперь грязно-коричневого цвета. Что это было? Какой-нибудь ублюдский лонг-айленд?
Начинаю двигаться в ее сторону, но Бахман в ту же секунду стартует в сторону туалетов.
Но я уже взял след, тащусь следом, как на привязи. Толкаю дверь с изображением женщины, не испытывая по этому поводу никаких угрызений совести, и замираю на пороге.
Леля стоит у раковин в одном бюстгальтере и застирывает топ под напором воды. Волосы закрывают лицо, и я не вижу, что там за эмоция. Но она ко мне даже не поворачивается. Хотя, почти уверен, знает, что это я.
На секунду зависаю. Кожа золотистая, загорелая, позвонки хрупкие проступают. Потрогать бы, но я все просрал.
Заставив себя двигаться, одновременно завожу руку себе за голову, берусь за горловину свитшота и стягиваю его с себя. Когда подхожу к Бахман, одеваю ее как ребенка. Резко и безапелляционно. Схватив за тонкое запястье, заставляю просунуть руки в рукава.
Потом обнимаю со спины и крепко прижимаю к себе.
Леля, прикрыв глаза, втягивает воздух через сжатые зубы. Шипит, дикая кошка. Затем, откинув голову мне на плечо, льнет еще сильнее. Всего на пару мгновений, но она моя.
Потом как будто приходит в себя, начинает выдираться. Хрипло приказывает:
– Пусти, Наумов!
– Ты сама позвала.
– Я сказала, что можно смотреть. Не трогать!
Какое-то время боремся. Бахман сопротивляется изо всех сил, царапается, но физически я сильнее, фиксирую ее руки, обнимаю исступленно.
Рявкаю:
– Сама себя слышишь?!
– Отвали, понял?! Группу поддержки иди щупай!
– Оль… Оленька, ну прости меня, куколка, – бормочу ей на ухо, – давай забудем? Я виноват, я больше никогда, слышишь?
Она вдруг смеется. Громко и с какой-то ноткой истеричности. Потом сопротивляется с удвоенной силой. Освобождает руки и лупит меня везде, куда только может достать, выворачивается наконец и отталкивает.
– А больше и не надо, Ефим, – заявляет, вздернув подбородок.
Я же думаю только о том, что в моей одежде она выглядит удивительно органично. Так должно быть.
– Ну что мне сделать, Лель?
