— Из всего того, что я о вас знаю, — говорил Лайон-старший, — я могу сделать вывод, что имею дело с человеком весьма разумным. Итак, вы хотите написать очерк обо мне, Лайоне-старшем, которого в Гарлеме никто не зовет иначе, как Бубновый Король. Положим, «Бубновый» можно отбросить. Это слово появилось уже потом, чтобы подчеркнуть мою феноменальную удачливость.
— Удачливость, на девяносто процентов обеспеченную тем, что нам всегда удавалось вовремя заткнуть рот газетам, — Чень выпил небольшую рюмку анисовой водки.
— Из практики своего отца вы, должно быть, знаете, что внутренняя механика любого бизнеса не выносит «паблисити», оторвавшись от своего напитка, проговорил Агриппа.
— Но вы же дали согласие на встречу со мной? — недоуменно протянул Раджан.
— Дал, — возразил Лайон-старший. — Потому что знал, с кем дело имею. Так вот «Бубновый» — бог с ним. Но «Король» вот в чем штука! Не единственный в Гарлеме, но, скажем так, один из трех. А знаете ли Вы, что значит быть королем в Гарлеме?
— Прежде всего это значит, — улыбнулся Чень, — что ты обо всех должен знать все, а о тебе никто ничего знать не должен.
— Но ведь ваш бизнес не просто страшный, — Раджан с вызовом посмотрел на Лайона-старшего. — Ваш бизнес чудовищный. И об этом надо не говорить, а кричать.
— Что вы знаете о моем бизнесе, чтобы выносить о нем такое категоричное суждение? — спросил Лайон-старший спокойно. Лишь на мгновение его глаза сузились. На одно мгновение.
— Он залетел по ошибке в «ясли», а потом на «лежбище», просипел Чень.
— И что же? — впервые за все время улыбнулся Лайон-старший. — Что столь чудовищного обнаружили вы там, господин Раджан-младший?
Наступило довольно долгое молчание. — По-вашему, может, и впрямь, естественно, — с трудом подавляя гнев, дрожавшим голосом произнес Раджан, что семи-девятилетние девочки ложатся в постель с мужчинами ради ваших мерзких прибылей? Может быть, ваши «лежбища» являют собой вершину прогресса человечества, и живые трупы, которых вы пичкаете сердобольно дешевыми наркотиками, служат каким-то высшим, недоступным моему пониманию, целям человечества?
Он тяжело дышал, думал: «Сумасшедший район! Сумасшедшие люди! Сумасшедший бизнес! Лайф из шит, дэм ит!»[4]
В комнате вновь воцарилось долгое молчание…
— Мой отец, — заговорил, наконец, Лайон-старший, — был нищим, больным негром. Знаете, чем он кормил из года в год нашу многочисленную семью? Весь Манхэттен был разделен на небольшие участки, в каждом — по нескольку домов. В «своих» домах он собирал отбросы по помойкам. Эти отбросы и были нашими ужинами, обедами, завтраками, нашей обычной и праздничной едой. А умер, вообразите, от радости. Мне посчастливилось в свое время получить стипендию в Колумбийском университете, и вот на домашней вечеринке по поводу завершения моей учебы он встал, чтобы сказать свое родительское слово. И упал бездыханный. А сказать ему было чего. «Грех белого, говаривал он, белый. Грех черного — черный. Проступок белого — шалость, проступок черного — деяние адово». А что, разве не так? В Гарлеме все страшнее, грязнее, ужаснее, чем в любом белом районе. Что, там нет детской проституции или торговли наркотиками?
— Есть. Все есть. Только там этим бизнесом занимаются белые, а потому он и выглядит благопристойно, — просипел Чень.
— А скольким людям мы не даем умереть с голоду? — спросил Агриппа. И кто сказал, что у проститутки менее почетный заработок, чем у сенатора? Он посылает молодежь за моря и океаны — сражаться и умирать, а она… она дарит каждого желающего и кредитоспособного любовью и лаской.
— Господин Лайон-старший обеспечивает работой, — Чень посмотрел в папку, которую он достал из скрытого стенного шкафа, — восемнадцать тысяч семьсот тридцать два человека. — Это же целая армия! — изумился Раджан.
— А он и есть полководец, — подтвердил Агриппа. — Главнокомандующий, король!
— Дома любви, игорные центры, тотализатор, сеть «распыления порошочков», «синдикаты экспроприаторов»… Всего не перечислишь, задумчиво проговорил Лайон-старший. И, словно спохватившись, зловещим тоном, от которого Раджан вздрогнул, заметил:
— Это, и вообще все, что вы слышали от нас, — он показал пальцем на Ченя, Агриппу, прикоснулся ладонью к своей груди, — не подлежит огласке. Ведь так?
