— Когда мы отправлялись сюда из Вашингтона, я предполагал, что вы очень мало знаете о моей стране. Но я не думал, что столь мало. И столь превратно. Хотя последнее обстоятельство я могу понять. Итак, по порядку. Да, от Москвы до Владивостока скорый поезд идет семь суток. А это значит, моя родина — самая большая страна в мире, и не скрою, мне приятно об этом сказать еще и еще раз. И не потому, что я хочу похвастаться — «Вон мы какие огромные, завидуйте! У нас все есть. А раз огромные и раз все есть, значит, мы сильные! Бойтесь нас!» — Нет, совсем по иной причине говорю об этом вам сегодня. В мире много пишут и спорят о загадочном феномене таинственной славянской душе. Чтобы хоть чуть-чуть приподнять завесу над этой «таинственностью», скажу — на мой взгляд, бескрайние просторы России во многом способствовали широте русского характера. А где широта — там и удаль. Там и доброта, и веселье, и бесстрашие. Там и мерка всему громадная — и счастью, и горю, и правде, и чести. И в дружбе мы до конца идем, и во вражде страшны и беспощадны.
Да, из Москвы до Владивостока поезд идет семь дней и семь ночей.
Теперь вопрос следующий: «В какой части Советского Союза расположен Вьетнам?». Я думаю, вряд ли имеет значение, что является его подоплекой элементарное невежество, безудержная жажда провокаций или не столь уж наивное желание сенсации. Пользуясь обильным присутствием прессы, почему бы не покуражиться над советским дипломатом. Жаль, что на этот вопрос не могут ответить тысячи и тысячи американских парней, сложивших свои головы в далеких вьетнамских джунглях. А десятки тысяч искалеченных, раненых. получивших увечья от своего же «оранжевого» облака — ох, как выразительно ответили бы они вам на любой вопрос, касающийся Вьетнама! Я видел их шествия у Капитолия и Белого Дома. Я мог бы на память процитировать надписи на плакатах, которые они несли, и лозунги, которые они скандировали…
В зале стояла такая тишина, что казалось, люди боятся шелохнуться, вздохнуть. Вдруг в одном из задних рядов резко встала девушка, девочка, почти ребенок — щупленькая, маленькая, с головой, покрытой золотистыми кудряшками.
— Браво, русский, все — правда, все точно так и есть. Или кто-нибудь может оспорить хоть единое его слово? У меня отец там, во Вьетнаме… И за что? За что?! — она захлебнулась в рыданиях, закрыв лицо ладонями.
Никто не повернулся на ее голос. Все продолжали сидеть, потупив глаза, в абсолютном молчании.
— Теперь о любви и партийном диктате. Моя жена может рассказать в подробностях о том собрании, на котором решалась наша судьба, — Виктор едва заметно улыбался, выжидательно смотрел на Аню.
— Как же, как же! Присутствующим здесь родителям будет особенно интересно об этом услышать, — поддержала его она, пытаясь отыскать взглядом женщину, задавшую вопрос. — Нас познакомили минут за пять до собрания. Потом часа полтора обсуждали достоинства и недостатки каждого из нас. Потом единодушно постановили: «Пара подходящая. А посему — быть ей образцово-показательной коммунистической семьей». Нас, разумеется, и не подумали спросить. Решили — и точка. Так это у нас делается. Вы спросите а любовь? А при чем тут любовь? Любовь — это буржуазный предрассудок. так вот и живем — сколько уже лет прошло. Выполняем решение собрания, крепим изо всех сил семью, ячейку государства.
— Надеюсь, вы понимаете, что это был всего лишь розыгрыш, заторопился Виктор, видя, что аудитория не принимает иронию Ани. Поверьте, нам трудно всерьез отвечать на подобные вопросы. Они звучат для нас фантастически нелепо. Извините.
«Неужели все молодые американцы такие нелюбопытные? думала Аня, пока Виктор отвечал на вопросы. — неужели все они так слепо верят тому, о чем пишут их газеты и трубят их телевидение и радио. Неужели их социальная активность мертва? Страшно. Это же своего рода атрофия вкуса к жизни. Модная западная болезнь, исток которой — пресыщение». Она вспомнила разговор с вице-ректором во время вечеринки на дому у одного из профессоров университета.
— Студенческая жизнь в университете зависит от того, что происходит в окружающей социальной среде, — сказал тогда вице-ректор, поглаживая галстук. — Знаете, как у океанских волн — бывает апогей девятой волны, а бывает и абсолютный штиль.
— Значит, сейчас… — Аня умышленно не завершила фразу.
— Штиль! — сделал это за нее с удовольствием вице-ректор и понюхал пальцы. — Абсолютный штиль.
Вспомнила она и трактовку характера среднего американца, которую слышала от модного нью-йоркского писателя. «У вас в России больше преподавателей английского языка, чем у нас студентов русского. Вы всегда интересовались всем, что происходит в мире. Американец поглощен своей семьей, своим домом, своим автомобилем. Ну, в лучшем случае, его может в какой-то степени интересовать его сосед. И не более того. Вот почему, скажем, война во Вьетнаме была с самого начала крайне непопулярна. Это была не его война. Какое ему дело до Вьетнама?».
