Беатриса очень хорошо помнила, что ее охватило тогда чувство обиды на Луизу. Но не была она довольна и тем, как говорила и как вела себя мама. Отец, отец — другое дело. Он всегда, несмотря ни на что, вызывал у нее чувство симпатии, осознанной и инстинктивной. При одном виде его она уже радостно улыбалась. А ведь он был с ней достаточно строг, и пока ей не исполнилось четырнадцати лет, все подарки, все экстравагантные и созданные по особому заказу торты, шоколады, огромные наборы конфет, она получала из рук матери. Когда же она стала старше, она внутренне всегда была на стороне отца в его легкомысленных «проказах» и «проделках». Временами, когда она задумывалась над этим, ей самой все это казалось странным, плохо объяснимым. Ведь она обожала маму. И не была по натуре ни особенно страстной, ни хоть чуточку распущенной. «Я — папина дочка, — говорила она сама себе с тихой усмешкой. Не знаю почему, но я готова простить моему папке все, что бы он ни сделал. за его силу. За его ум За его широту. Что может быть прекраснее в мужчине, чем эти три качества? Ни-че-го!». Те страдания, с которыми отец перенес потерю мамы, лишь возвеличили его в глазах Беатрисы. «Если очень сильный человек не испытал в жизни ни разу приступа слабости, — думала она, значит, он не человек вовсе, а машина. Слава Богу, мой отец человек, и еще какой!»
Когда Беатриса открыла глаза, она увидела, что перед ней стояли трое: Раджан протягивал высокий стакан ледяного лимонада, смешанный пополам с пивом — ее любимый шэнди; Рейчел и Джекки Кеннеди, обнявшись и улыбаясь, внимательно разглядывали ее прическу.
— Клянусь Озирисом, — воскликнула Джекки, — перед нами сама Клеопатра Великолепная!
— Антоний, — в тон Джекки проговорила Беатриса, обращаясь к Раджану, — дай мне утолить жажду слезами лотоса!
— О да, — вступила в разговор Рейчел, — слезы лотоса единственные сладкие слезы во Вселенной.
— Это и понятно, ведь это слезы разделенной любви, — к беседовавшим присоединился дик Маркетти, который привел за собой официанта с подносом, заполненным напитками. Каждый, не спеша, со знанием дела наливал себе свое — виски, джин, вино, коньяк — или делал нехитрую, но приятную смесь, добавлял тоника, содовой, простой воды. И льда.
— Вы бы только посмотрели, господа, каким смешным выводком выглядят Вандергольды, — смеялась Джекки. — Впереди чинно выступает папа Вандергольд, за ним Вандергольд-мама, а за нею — в порядке старшинства все братья и сестры Вандергольды соответственно с мужьями и женами.
— А поскольку в семье Вандергольдов неизменной традицией является то, что служат как женщины, так и мужчины, — продолжала Рейчел, — то получилось нечто вроде выездного заседания правления банка «Вандергольд и К».
— Как я завидую вашему предку, Беатриса! — вздохнула Джекки. Романтика, поэзия, свист пуль и грохот каменных обвалов, засады краснокожих и непрерывные стычки с ними. жизнь!
— И не без чудес! — заметила Беатриса. — Какой-то голубой козленок находит горы богатств и правит, нежно и сладостно, судьбой огромной семьи вот уже более двухсот лет.
Слушая разговор женщин, Раджан думал о своем. Он знал, что Джерри Парсел — один из самых богатых людей Америки. Но, признаться, не ожидал встретить такую роскошь в его доме. Роскошь, не скрытую от глаз других, а, напротив, кричащую о себе во весь голос. Он видел роскошные дворцы и у себя в Индии. Но такого, чтобы целый зал был инкрустирован затейливыми золотыми пластинами, искусно врезанными в плитки разноцветного мрамора, весь зал и потолок и пол, и стены — такого он не видел еще никогда. И эти туалеты, и драгоценности, и яства, все это коробило его. Роскошь как бы кричала: «Я правлю всем светом! На остальное мне наплевать!».
