Сержант молчала. Бубновый Король с неприязнью посмотрел на Ченя. «Еще не хватает, чтобы она вдруг отказалась», вспыхнула мысль в его сознании… Вспыхнула и исчезла. Сержант глухо произнесла:
— Обижайся, не обижайся — надо жить. Какое дельце?
— Ты того парня помнишь, которого вы со Шрамом чуть не шлепнули на «лежбище»?
— Еще бы мне его не помнить, — лицо Сержанта передернулось от злобы. — Из тысячи узнаю.
— не разучилась еще кэбом кэб «целовать»? — спросил Чень, глядя на Бубнового Короля. Тот нервно засмеялся, потирая руки.
— Сам знаешь, что нет, — сказала Сержант.
— Еще бы! — успокоившись, строго произнес Бубновый Король. — Сколько тебя этому учили! Да кто учил? Разбей-Любую-Машину-Вдрызг-А-Сам-Останься-ВЖивых!
Он посмотрел на часы, спросил: «Дом Парсела знаешь?». «В Манхэттене?». «Да. Через пятнадцать минут чтобы была там, Бубновый Король повернулся к Агриппе: — Ты ее прикроешь. Заодно проверишь чистоту работы». «Я?!» — изумился Агриппа. «Ты», — деловито подтвердил Бубновый Король. Агриппа насупился, но молчал.
— «Поцелуешь» аккуратно, так, чтобы он лишь царапинами отделался да легкими ушибами, — проговорил, отчетливо фиксируя каждое слово, Бубновый Король. — Если это будет не так, подохнешь самой страшной смертью.
— Ты не сказал, кого «целовать»? — усмехнулась Сержант.
— Что же, я тебе о мистере Раджане-младшем просто так напомнил? угрожающе спросил Бубновый Король.
— Дурой будешь перед новым любовником прикидываться! просипел Чень. Пора.
«Отец! — глядя в спину выходившей из комнаты Сержанта, подумал Бубновый Король, вспомнив слова Парсела. — Высокочтимый мистер Джерри Парсел! Его отец, Раджан-старший, он ведь не только ваш, он и мой партнер. И еще в каком бизнесе!».
Сержант остановила свой мощный темно-синий «крайслер» в полусотне шагов от выезда из особняка Парсела. Вплотную за ней примостился «додж» Агриппы. «Ну, молись, индиец, своим постылым богам», — подумала Сержант, включая двигатель и свет и вглядываясь в освещенный квадрат выезда.
В малой столовой в это время было шесть человек: Джерри, Рейчел, Джон и Джекки Кеннеди и Беатриса и Раджан. В шести подсвечниках ярко горели три дюжины свечей. Стол был просторный, сидели на расстоянии двух ярдов друг от друга.
— Ты знаешь, папочка, я вдруг разлюбила наш семейный старинный саксонский фарфор, — негромко сказала Беатриса. Мне кажется, он перестал быть живым.
— Фарфор тоже умирает, — вздохнул Джерри. — Не знаю, так ли уж правы ученые, утверждающие, что материя вечна и что меняются лишь формы ее существования.
— Вечность — само это слово какое-то холодное, неуютное, — произнес Кеннеди. — Впрочем, наверно, для одного это — миг, а для другого бесконечный ряд мгновений.
Раскрылась кухонная дверь и румяный пожилой шеф вкатил тележку, покрытую белой салфеткой.
— Судьба Голубого Козленка — вот в чем причина вашего печального философствования! — воскликнула Джекки. Шеф сдернул с тележки салфетку и поставил в самый центр стола большое блюдо. На нем стоял целиком запеченный Голубой Козленок. Шеф легко снял с него бутафорскую шерсть, быстро разделал тушку на шесть частей, поставил перед каждым из сидевших за столом тарелку с дымящимся мясом.
— Прелесть! — захлопала в ладоши Джекки.
— наш козленок знаменит тем, — с гордостью произнес Джерри, — что весь век, отведенный ему на земную жизнь, все два месяца, его рацион стабилен и монотонен — свежее молоко с фермы.
— А мне жалко этого козленка, — дрожащими губами произнесла Рейчел и с огромным трудом удержала слезы.
— По-моему, его судьба завидна, — возразил Кеннеди. — Он прожил мало, но в его коротенькой жизни был большой смысл. Чего, к сожалению, нельзя сказать о великом множестве других — и зачастую таких пространных — жизней.
«Посмотрим, сколько проживешь ты, наш несравненный чистюля», недобро усмехнулся Джерри. И обратился к Раджану:
— А вам ваша религия не воспрещает есть козлятину?
— Нет, — невозмутимо ответил Раджан. — К тому же, я знавал мусульман, которые находили подходящую лазейку в Коране и с удовольствием ели свинину.
— Какие это все условности! — заметила Рейчел. — Коран, Библия, индуизм, свинина, говядина. — Если нет Бога в душе, то к чему все эти запреты и заповеди? Если же он в душе есть, то человек сам безошибочно отделяет Добро от Зла, человек способствует победе Добра — даже неосознанно.
— Господа, — произнес Джерри, задумчиво глядя на свечи. Сегодня было много тостов. И я хотел бы, чтобы за обилием красивых и добрых слов не потерялось наше радушное американское гостеприимство. Я хочу предложить тост за здоровье и процветание гостя нашей страны господина Раджана-младшего. Я имел удовольствие встречаться с ним у него дома, в Индии. Я знаю его отца. Я люблю их умный, великий, трудолюбивый народ. За Раджана-младшего, господа! И за благословенную богами землю его предков!
