Раджан лежал молча, пока пожилая сестра со смешным именем «Пэтси» готовила шприц. «Собственно, ничего особо смешного в этом имени нет. Имя как имя, — размышлял он, все еще не совсем проснувшись. — Пожалуй, бородавка на самом кончике ее носа — вот что смешно. А то, с каким усердием и неумением она всаживает шприц в задницу, совсем не смешно».
— Ой!
— Что, больно, сэр? Извините, Бога ради.
— Ну что вы, сестра Пэтси! Это я так, от неожиданности.
— Если так, то я очень рада, сэр.
— Скажите, сестра Пэтси, это приснилось во сне или ко мне действительно кто-то пришел?
— Да, сэр, к вам пришли. Вовсе это никакой не сон. Я же сама вам сказала, — забеспокоилась она, торопливо пытаясь отыскать что-то в кармане халата. Попеременно доставая салфетку, шариковый карандаш, надкусанное печенье, она, бормоча что-то сердито себе под нос, отправляла их назад в карман. Наконец в ее руке оказалась записная книжка. Она долго искала нужную страничку. Затем водрузила на нос изрядно потрепанные очки в металлической оправе и прочитала: «Вас пришел навестить господин Раджан-старший». И, сняв очки, вопросительно уставилась на Раджана. «Папа, — едва слышно простонал он. Это мой отец, сестра». «Но он же живет за тридевять земель, простодушно изумилась женщина. — И вот приехал навестить сына. Не всякий, ох, не всякий родитель, да и вообще родственник, решится на такие затраты. Я знаю. Пятнадцать лет по госпиталям мотаюсь…»
Когда отворилась дверь и на пороге появился отец в окружении телохранителей, Раджан попытался приподняться на локте, но застонал и потерял сознание. Вскоре, однако, он очнулся.
— Вы не шевелитесь. И говорите поменьше, — выпроваживая телохранителей в коридор, сказала, вдруг улыбнувшись, сестра Пэтси. И лицо ее показалось ему не таким уж безобразным.
Отец полулежал в низеньком хрупком креслице. Он вытянул ноги, скрестив на груди руки и закрыв глаза. «Странно видеть отца не в наших национальных одеждах, а в европейском костюме. И его телохранителей. Я словно сам ощущаю, как им неловко, тесно, не по себе в этих брюках и пиджаках… А отец постарел, очень». Раджан со щемящей болью разглядывал его седины, сеточки морщин у глаз и рта.
— Разумеется, постарел, — не размыкая век, произнес медленно, как бы в раздумьи отец. Голос его, глухой, усталый, был едва слышен. Раджан как в детстве, как всю жизнь, поражался этой способности отца читать мысли собеседника. И теперь его переполнило ощущение ужаса и восторга.
— Одно известие о том, что ты попал в катастрофу, состарило меня лет на тридцать. Да, не меньше, — неспешно сказал он.
— Все обошлось, папа, — успокаивающе произнес Раджан.
— В те минуты, — продолжал Раджан-старший, — у меня заканчивался поздний ленч. Я подавал шербет в моем любимом хрустальном кубке главному гостю, Раджондре «Бабу», нашему президенту. Моет быть, ты помнишь этот кубок — наш фамильный, темно-рубиновый гигант прошлого века?
Раджан кивнул.
— Президент увлекся разговором с Маяком, главным редактором твоей газеты, неловко принял кубок, он выскользнул из его рук и упал на мраморный пол. Да как упал! Ни одного, ни единого осколка крупнее горошины не отыскали. Он помолчал, закончил мрачно:
— В тот самый миг я знал: с тобой случилось несчастье.
На этот раз молчание длилось несколько минут.
— Я воспользовался приездом навестить тебя и встречался с отцом Беатрисы, мистером Джерри Парселом, — Раджан-старший сидел прямо, говорил отчетливо, держал при этом в своих руках руку сына.
— Ты знаешь, может быть, что мы партнеры по бизнесу?
Раджан слегка пожал пальцы отца: «Знаю».
«Я видел и ее», — хотел сказать Раджан-старший, но смолчал. Вслух продолжал:
— Я, как и прежде, продолжаю считать, что она тебе не пара.
— Может быть, я — ей?
— Может быть. Хотя лично я так не считаю.
Раджан медленно освободил свою руку, спрятал ее под одеяло.
— Не обижайся, — мягко сказал отец. — Я говорю то, что действительно думаю. Я, пожалуй, не менее богат, чем Парсел. Но каждый раз, приезжая в эту страну, я чувствую себя крайне неуютно. Я думаю, во всей Америке нет ни одного по-настоящему счастливого человека. Или у него ничего нет…
— Таких большинство на этом свет, отец.
— Верно, верно, но я не закончил мысль. Или у него ничего нет. Или у него все есть. Но тогда обнаруживается, что у него религия не та. Или… не тот цвет кожи.
Последние слова Раджан-старший произнес с безысходной горечью:
— Боги, — воскликнул внутренне Раджан, с огромным трудом сдерживая готовые пролиться слезы. — Никогда в жизни не слышал я от отца слов, сказанных с таким отчаянием. Я даже уверен был, что он не способен ни на что подобное.
— Но ведь бывают же исключения, — заставил он выдавить из себя полуулыбку. Отец печально смотрел ему прямо в глаза.
