— Мне еще в детстве бабушка говорила: «Не держи, внучек, всех других за дураков. Иначе очень часто плакать в жизни придется». Что вы думаете по этому поводу? — Картенев с нескрываемым интересом смотрел на своего собеседника. Тот сделал несколько затяжек, элегантно держа сигарету кончиками двух пальцев, устало сказал внезапно севшим голосом:
— Отсюда, мистер Картенев, вы выйдете живым лишь в том случае, если подпишете одну из этих двух бумаг. Вы меня поняли?
Он нажал на столе звонок, и в комнату вошли двое. Виктор узнал своих похитителей.
— Призываю в свидетельство Бога, — с печальным вздохом сказал длинноволосый, — я очень хотел, чтобы все прошлось без крови и стонов. Но вы бранитесь, а время не ждет.
И, обращаясь к вошедшим, по-английски приказал: «Даю вам пятнадцать минут». Сосед по бару молча предложил Виктору жестом следовать за ними. «Похоже, что это подвал, — думал Виктор, разглядывая помещение, по которому они проходили. — Нет ни единого окна, нет вентиляции. Нет мебели, кроме нескольких стульев, и те ободранные. И вода, откуда здесь эта вода на полу?». Наконец они вошли в небольшую комнату, сырую, узкую. Она была тускло освещена одной маленькой лампочкой, затянутой паутиной. Со стен сочилась вода. Один из сопровождающих резко повернулся к Виктору, без размаха ударил тяжелым кулаком под ложечку. Потеряв дыхание, Виктор упал на колени. Заломив ему руки за спину, ударивший защелкнул на них наручники. Размахнувшись, он хотел нанести удар в лицо, но второй мягко удержал его руку:
— Не троньте этого сопляка, Карл. испустит дух невзначай — хлопот не оберешься. Вот сейчас мы ему вгоним укольчик-другой для расслабления воли и посмотрим, как он после них попрыгает. Все подпишет — даже декларацию о том, что он собирался увезти в Москву в тайнике своего паршивого чемоданчика нашу несравненную Статую Свободы.
В тишине слышалось сосредоточенное сопение, хруст ломающихся головок ампул. Уколы были болезненные, нестерпимо болезненные. «Не поддамся, ни за что не поддамся, — Виктор стиснул зубы, не проронил ни звука. — Скорее сдохну, сволочи, чем подпишу хоть одну из ваших подметных бумаг». Прошло еще несколько секунд, и он почувствовал внезапно наступившую слабость. перед глазами все завертелось, запрыгало. Потом эти ощущения прошли, и ему стало дышаться легко и радостно. «Так, должно быть, чувствует себя человек в состоянии невесомости». Он обвел взглядом комнату и не узнал ее. Все сияло и искрилось, лица конвоиров и мучителей казались симпатичными, доброжелательными. Бывший сосед по бару, улыбаясь, заглянул ему в глаза, заботливо сказал: «Как чувствуете себя, дорогой Виктор? Мы ваши друзья». «Мы хотим вам только добра, — подморгнул второй. — Поставьте свою подпись вот тут, будьте славным парнем. И вам неплохо, и нам хорошо».
— С радостью! — медленно произнес Виктор. Сосед по бару вложил в его плохо слушающиеся пальцы ручку, показал на место под текстом: — Вот здесь, пожалуйста.
— Да, Да, — Виктор склонился над листом. И он уже было коснулся его пером, но вдруг медленно поднял голову, тяжелым взглядом уперся в стенку, выронил ручку. Он почувствовал непонятную и вместе с тем тягостную тревогу, которая пришла из какого-то самого дальнего уголка сознания, одиноко сопротивлявшегося действию могучего наркотика. Тревога эта росла, ширилась. Вот она уже раздирала все его сознание, подымала клетки на борьбу с черной бездной, в которую проваливался мозг и которая убивала волю. «Что я делаю? Зачем я здесь? Кто эти люди?» — эти мысли, пусть примитивные и инфантильные, тревожно забились в его сознании. «Что я хочу сделать? Этого ни в коем случае нельзя делать! Нельзя делать! нельзя делать!». И он держал эту воспретительную фразу, которая — он подсознательно это знал — была его единственным оружием, которое могло помочь ему остаться человеком. Временами перед его мысленным взором плыли какие-то розовые, синие, зеленые круги, рвались молнии и рассыпались в прах целые миры. Временами он чувствовал, что плачет, как ребенок, от боли и обиды. Временами ему было так хорошо, как не было никогда в жизни. Но одна мысль, за которую цепко ухватилось все его сознание, весь остаток его, беспрерывно стучала в мозгу спасительным метрономом: «Нель-зя! Нель-зя! Дер-жись! Дер-жись!».
Потом он увидел лицо мамы. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и по щекам ее текли слезы. Он утирал их и говорил: «Ну что ты, мамочка! Я держусь, держусь. Я помню твои письма, каждое слово в каждом из них. Или я не твой сын?». И она улыбалась и гладила его руки…
