— Это недоразумение, скорее всего. Я — не Джошуа, мадам, — Картенев улыбнулся, встал, раглядывая незнакомку. Она была лет сорока, миловидна, но с явными признаками преждевременного увядания: морщинки у глаз и у рта, естественная седая прядь негустых темных волос. Одета она была в черное платье с глубоким декольте. На толстом браслете из белого металла мрачно посверкивал огромный рубин.
— Мой славный Джошуа, — дама махнула рукой бармену и на столе тотчас появилась водка с апельсиновым соком. — Прошлый раз ты сбежал, негодник. теперь тебе это не удастся, нет.
«Час от часу не легче, — раздраженно подумал Виктор. Пьяная. Да к тому же еще и психопатка». Дама игриво почесала его щеку рубином.
— Джо-шуа! — пропела она. — Котено-чек! Условия игры прежние. ты меня первый поцелуешь — я плачу пять тысяч. Я тебя первая поцелую — платишь ты!
Она быстро выпила свою водку, ухватилась за край стола обеими руками. «Как спринтер перед стартом!» — мелькнула мысль у Виктора.
— Начинаем при счете «три!» — радостно сообщила дама. Итак, р-р-раз, два-а-а…
— Ей Богу, я не Джошуа! — успел крикнуть Картенев, отбросил кресло и выбежал в коридор. «Десять тысяч… пятнадцать… — неслось ему вдогонку. Он взбежал по лестнице на бельэтаж, быстро пошел мимо каких-то дверей, лоджий, боковых лестниц, ведущих наверх. Услышав пока еще далеко за собой проворные шаги, Виктор выругался и юркнул в первую попавшуюся дверь, благо она была не заперта. Сдерживая дыхание, он приложил ухо к двери: шаги проскочили мимо и смолкли. „Какое счастье, что хоть этот проход здесь не покрыт коврами“, — подумал Картенев и повернулся спиной к двери. Он находился, видимо, в большой комнате. Стены, потолок, пол — все тонуло в зеленой мгле. Терпко пахло табаком, чем-то сладким. Вскоре он уже мог различать предметы и людей. В помещении было пять мужчин, одетых в восточные халаты. Трое неподвижно лежали на широких диванах, двое сидели в креслах и курили из кальянов причудливой формы. Никто не обратил на него внимания, не шелохнулся. Виктор стоял, смотрел на курильщиков неведомого ему зелья и чувствовал, как у него постепенно начинает кружиться голова. Один из лежавших на диване блаженно улыбнулся. Другой залепетал тихо и несвязно: „Мадам, увольте… режьте билеты… Джой, ты видишь Абердин?..“ И вдруг громко захохотал.
Сидевший в ближнем ко входу кресле встал, выпустил кальян изо рта, вперил остекленевший взгляд во что-то видимое ему одному. „Призраки“, подумалось Виктору. Постепенно, как в замедленном фильме, все — стены, люди, диваны, — стало наползать друг на друга, ломаться, заволакиваться оранжевыми подтеками. С огромным трудом он нащупал ручку двери, вывалился в коридор.
Очнулся он на кресле в лоджии. Прошло, видимо, несколько минут. Мимо него пробежали две девушки. За ними торопливо проследовал мужчина. И в наступившей темноте, где-то шагах в двадцати от Картенева раздался призывный монолог: „Джошуа, котеночек! Приди в мои объятья! Я чувствую — ты здесь. Я найду, найду тебя. И страсти моей не будет предела! Джо-шуа!“.
Хотя его поташнивало и лихорадило, он выскользнул бесшумной тенью из лоджии и вбежал в одну из последних комнат по правой стороне коридора. Навалился спиной на дверь и, ослепленный ярким светом, зажмурился7 „Ты звал его, Генри?“ — услышал он грубый женский голос.
Открыв глаза, Картенев увидел странную картину. На полу в центре комнаты на четвереньках стоял голый мужчина. Он был крупных размеров, с бычьей шеей, могучими плечами и спиной.
