Тогда я не поверила подруге. Слишком невероятным казалось это предположение. Но теперь я осознала, что Светочка в чём-то была права. И сейчас, стоит мне сделать один неверный шаг, хоть как-то дать понять, что я хочу большего… И Громов не устоит перед искушением. Да, теперь я понимала, что означала та его улыбка, когда мы выходили из кафе вчера вечером — он словно говорил: «Я такой до тех пор, пока ты сама не захочешь иного».
Но я боялась признаться самой себе в том, чего хочу, а чего нет.
По крайней мере, не сейчас…
Максим Петрович застыл, поглаживая меня по спине. Я в который раз поразилась, как ловко он это проделывает — ничего лишнего или пошлого, но тем не менее настолько чувственно, что я почти превратилась в кисель из-за этих прикосновений.
— Я хочу вам кое-что рассказать, — я осторожно отодвинулась. Ненамного, всего на несколько сантиметров. Теперь моё лицо было прямо перед лицом Громова. И это стало настоящим испытанием… Но не было пока испытания для меня, которого бы я не выдержала.
— Конечно, — Максим Петрович кивнул. Глаза его были серьёзными.
Я вздохнула, набирая воздуха в грудь. То, что я собиралась сказать, знали только мои родители. Это не было великой тайной, просто очень больной темой.
— Я всегда, всю свою жизнь, стеснялась своего тела, — я говорила очень тихо, но Громов ловил каждое слово. — С самого детства, когда меня начали дразнить в детском саду, а потом в школе. Я осознавала, что не такая, как все. Теперь, когда я смотрю на свои фотографии, то понимаю, что была обычным пухленьким ребёнком, — я ухмыльнулась, — но считала себя настоящим чудовищем. Я стеснялась всего и всегда, и со временем это чувство только усиливалось. Потому что я росла, продолжая оставаться всё такой же кругленькой, и за мной никто и никогда не ухаживал, как за другими сверстницами.
Я вздохнула, припоминая те времена, когда училась в школе. Как же доставалось моим родителям! Я, как многие подростки, была безжалостна к чувствам своих родных.
— В моей душе жила ненависть, — продолжала я ещё тише. — Да что там — до сих пор живёт. Я ненавидела всех и каждого. Когда я выходила из дома и видела на улице какую-нибудь девочку с точёной фигуркой, я ненавидела её. Понимала, что никто не виноват, но не могла справиться со своими чувствами. И больше всего я презирала людей, которые пытались научить меня какой-нибудь новомодной диете. Многие искренне считали, что я такая, потому что много ем. Святая наивность! Да у нас дома конфеты и печенье были только по великим праздникам. Я не говорю про то, что мама тщательно следила, чтобы я не ела ничего лишнего. Только благодаря ей я в бегемота не превратилась. И самое смешное, что мне никто — никто! — не верил. Все считали — раз толстенькая, значит, ешь много. И это самое страшное, Максим Петрович, когда тебя заранее называют лгуньей, и ничуть в этом не сомневаются. А доказать обратное ты не можешь в принципе.
Слова лились из меня, и я почти чувствовала змеиное шипение, которое было готово вырваться из моей груди. Но, нет… это всего лишь моё воображение. Не более того.
— Поэтому я не любила танцевать. Танцующий бегемот — что может быть отвратительней? Я несколько раз ходила в ночные клубы со своей лучшей подругой, и все эти разы тихо ненавидела окружающих. За их красоту, отсутствие комплексов, за их беспечность… Сама себе я всегда казалась похожей на клубок ниток, только вместо ниток — мои страхи и комплексы. А знаете, чего я боялась больше всего, Максим Петрович?
Всё это время начальник внимательно смотрел мне в глаза. Я не могла понять, о чём он думает.
— Догадываюсь, — тихо сказал он. — Но разреши мои сомнения.
— Я боялась показать свою слабость, — судя по удивлению, мелькнувшему во взгляде Громова, он подумал о чём-то другом. — Я нарочито надевала на себя маску равнодушия, и лишь небо знает, чего мне это стоило и какие демоны в это время бушевали в моей душе. Я боялась, что кто-то хоть на миг поймёт, что за личиной снежной королевы — нежная и хрупкая девочка, которая плачет от каждого нанесённого ей оскорбления. Не спрашивайте меня, почему я так боялась именно этого — я не знаю. Но каждый день, встречая на своём пути трудности, насмешки, жестокость, я говорила себе, что не имею права быть слабой. А после смерти родителей…
Я закрыла глаза, вновь переживая тот ноябрьский день.
— После смерти родителей я действительно стала снежной королевой. Я больше не притворялась. Меня ничто не могло больше напугать или унизить — мне было всё равно. И, знаете… Я всю жизнь стремилась к подобным ощущениям, я всегда хотела быть сильной. Но, конечно, не такой ценой. Однако, достигнув этого, я поняла, что умерла.
Первые ласковые солнечные лучи нежно прикасались к стволам деревьев, к остаткам снега, уже покрытого грязью, и к нашим лицам. Я не могла понять, о чём думает Громов, да и не пыталась…
