— Каждый человек мечтает о доле другого, — продолжила я. — Мечтает стать красивее, лучше, выше, смелее. Но мало кто понимает, какая это непозволительная роскошь — отказ от самого себя. Ломая свою личность, ничего, кроме пустоты, не чувствуешь. И мне жаль, по-настоящему жаль, что место той искренней и нежной девочки заняла снежная королева, украв её душу и заключив в глыбу льда. Но… — я глубоко вздохнула, — я признаюсь вам в своей слабости. Пожалуй, единственной на данной момент. И слабость эта в том, что мне так проще жить. Я пошла по самой короткой и пустой дороге, выбрав путь одиночества. И это моё право.
Я почти дословно повторила эту фразу… «Право на одиночество»… Она уже давно стала моим проклятьем. Но никому, даже Громову, я не собиралась рассказывать всей правды о себе и своём проклятье.
Помолчав немного, Максим Петрович тихо сказал:
— Это самая печальная сказка о снежной королеве, которую я когда-либо слышал.
— Это ещё не конец, — я улыбнулась. — Ведь сегодня вам удалось немного растопить её лёд. И я даже ненадолго вспомнила ту девочку, которой была раньше. Я всегда ненавидела ночные клубы за громкую музыку и огромное количество неискренних людей. Но сегодня, танцуя, я почувствовала, как во мне подняла голову прежняя Наташа.
— Это хорошо или плохо? — настороженно спросил Громов. Я рассмеялась.
— Максим Петрович, уже три года я не испытывала таких эмоций, как сегодня. И вы спрашиваете, хорошо это или плохо?
— Но ты же сама только что упомянула, — он тоже заулыбался, — какую именно дорогу выбрала.
Я покачала головой.
— Это не имеет никакого отношения к моему пути. Это касается только жизни моей души. Я признаюсь вам, Максим Петрович, я была уверена, что та девочка во мне умерла окончательно и бесповоротно. Но сегодня я убедилась, что это не так. И… я рада. Я скучаю по самой себе.
Я опустила голову, чтобы скрыть слёзы. Да уж, я слишком много плачу в последнее время. Но это нисколько меня не огорчает.
Я почувствовала руку Громова на своём подбородке. Подняла глаза. Максим Петрович улыбался, а из-за выражения его глаз по моему телу прокатилась волна маленьких иголочек. Нежность… господи, какая нежность!
— Милая моя Наташа, — его голос будто обволакивал меня заботой. — И я повторю то же, что уже говорил тебе не раз: ты необыкновенная девушка. Так чувствовать способен далеко не каждый человек на этой планете. И спасибо, что поделилась со мной частичкой своих воспоминаний. Ты даже не представляешь, как это важно для меня.
Последнюю фразу Максим Петрович почти прошептал. А затем наклонился и нежно поцеловал меня в шею. Я вздрогнула и прерывисто вздохнула, собираясь с мыслями, чтобы сказать… что?
Ещё один поцелуй, немного ниже, а затем ещё один. Мысли растворились в воздухе. Осталась только одна: неужели я зря рассказывала ему всё это? Неужели он не понял, что я НЕ ХОЧУ?!
Ага, вот только моё тело, кажется, считало иначе. Потому что как объяснить то, что руки сами обняли Громова, сами привлекли его ближе, а голова запрокинулась, позволяя ему дальше исследовать мою шею. Всё это оказалось настолько не похоже на то, что я чувствовала с другими, когда в моей голове не было ничего, кроме мыслей, а тело было натянутым, как струна. И попробуй сказать хоть слово, когда всё тело растекается по лавочке. Теперь я понимала Антона с его утверждением, что ему никогда не отказывали в постели. Откажешь тут! Мысли разбегались со скоростью зайцев.
Но Громов остановился сам.
— Извини, — тихо сказал Максим Петрович, чуть отстраняясь и помогая мне сесть прямо. — Я слишком долго находился рядом с тобой. Этому искушению сложно противостоять. Но обещаю, больше не повторится.
Да? А жаль.
Но вслух я сказала:
— Ничего страшного. Я всё понимаю. Но теперь я хочу домой. Там моя кошка уже, поди, весь диван обглодала с голодухи.
Громов улыбнулся, достал мобильный телефон и вызвал такси.
Уже перед своим домом я вспомнила одну вещь.
— Максим Петрович, а вас жена не убьёт за то, что вы этой ночью неизвестно с кем время проводили? — тихо спросила я, с тревогой глядя на начальника.
Он как-то странно улыбнулся.
— Не убьёт. Не волнуйся. А вот Алиса точно будет задавать вопросы.
— И что вы ей скажете? — я с подозрением на него покосилась.
— Правду, — Громов ухмыльнулся. — Я не обманываю свою дочь. Кстати, если ты не возражаешь, я тебя как-нибудь с ней познакомлю.
Я от изумления раскрыла рот.
— Серьёзно?
— Конечно. Только вот не знаю, когда это случится, но мы непременно это устроим, — и, подмигнув, Максим Петрович помог мне выбраться из такси.
Только дома я осознала, в каком разгроме оставила квартиру. Алиса дулась на меня полдня, но в конце концов сменила гнев на милость. Убравшись и постирав всю свою одежду, я включила компьютер.
Письма от Антона. Целых два! Первое было обычным, с фотографиями и описаниями трудовых будней, а второе — тревожным, с вопросами о том, почему я не отвечаю на звонки. Я улыбнулась, подумав о том, какие, должно быть, ужасы нафантазировал себе друг.
