* Кстати, институт Тибета после нашей победы тоже канул в Лету. А Гурджиев?
* Духовная культура не может сохраняться адекватно.
* Да. Да. Да. Но как же история?
* История – это то, что мы о ней знаем.
* А если я любопытный, и мне этого не хватает?
* Читай Татищева. Можешь еще Карамзина с Ключевским прихватить. И даже Радзинского с Историей КПСС, хотя от последнего я бы воздержался. А вот идея про временные смещения вполне реальна. Ковер точно в дырьях. Как и мы сами.
Андрей засовывал в рот бутерброд с семгой и остановился на пол дороге:
* Ты о чем?
* Да так. Проходящая жизнь – история по-твоему – идет, изменяет нас. Мы, наверное, становимся сильнее. В чем-то. Только что с ней делать – с этой силой? – я умоляюще посмотрел на него.
*
Тут и думать особенно нечего, – Андрей опять расслабился, – столько заповедей на эту тему. Сильный должен быть добрым. Ему это проще.
*
Ты мне еще про Андреева расскажи и «Розу мира». Как мы лошадей грамоте учить будем. Добреньким. А если он не может?
* Эти способы психической самозащиты уже давно обкатаны человечеством. Они уже заложены в нас. Совесть называется. Справедливость, знаешь.
*
Справедливость? Да уж – конкретное понятие. А? И потом, мы всегда примеряем ее только на себя. Даже если ты глядишь на это со стороны, читаешь, слушаешь. Даже если это не с нами, мы все равно примеряем это только на себя. – Я принял его манеру изъясняться. – И поэтому справедливость аморфна. И касается она, – нарочито отчетливо выговаривал слова, – только конкретного человека. Она вообще касается только человека. Вот кошка лезет на дерево разорять птичье гнездо. Справедливо? Не о том говорю? Хорошо! Вот мальчик стреляет в кошку из рогатки во спасение птиц. – А это? В крайнем случае, можно отметить, что он применяет к природе человеческие категории. Мы начинаем рассуждать об этом только, если в результате его акции помрет старуха – хозяйка кошки.
* Ну и что? Вот тебе и защита. И потом, это слишком узко и слишком в сторону. Вернемся к совести. – Но тут уже увлекся я.
*
Совесть. Честь. Кодекс. Долговременная выгода. МУТЬ. Ну что ж, давай попробуем рассуждать отвлеченно, – пробурчал я, впервые решившись заговорить на собственную тему. – В детстве у меня с бабушкой была такая игра. Ты. Мы представляли себе, что можно уничтожить человека просто силой собственной убийственной мысли. Сказать: «Ты мертв!» – и его нет. Тебе ничего не будет. Никто не узнает. Что дальше? – Андрей смотрел на меня своим пристально-проницательным взглядом, но так, кажется, ничего и не заметил.
Губы мои между тем продолжали выпускать слова, и самообладание постепенно заняло свое привычное место:
– Я был тогда в том розовом возрасте, когда мальчишки играют в добрых индейцев или благородных разбойников, побеждающих нечистую силу…
* Белые начинают и выигрывают…
* Точно. И я очень жалел, например, что Айвенго не сам лично доконал зловредного де Буагильбера… Да, примеров – море. Покарать литературного гада всегда очень легко.
* Тем более что дети сентиментальны, но жестоки. Не в равной степени, но, пожалуй… Я тебя перебил. Продолжай.
* Дело не в детях, а сценаристах. Литераторах, скажем так, которые волей неволей создают только схемы. В крайнем случае – муляжи. Литературный герой жив только, когда о нем пишут. «Вот вам, – говорят, – образчик для подражания». А мы и уселись, варежки пораскрывав… Да о чем продолжать! Я мог часами представлять, как моя училка по математике – сущая ведьма – терпит все известные адовы муки. Потом уже понял, что она всего-то несчастный человек. И дети для нее – единственный способ хоть чуть-чуть поквитаться с этой жизнью. Мне стало жаль ее и все. Пусть и с налетом брезгливости. Но тогда я уже научился абстрагироваться от действительности, думать дальше трех шагов вперед.
* И что?
* Да то, что людей нельзя свести к нескольким определениям.
*
Большинство… – Он слушал меня и все-таки не понимал. Да и как это сделать, если я и сам разобраться не смог. И никогда не смогу. Вот хреновина какая!
По комнате поплыло молчание, вызванное даже не моими словами, а скорее их тоном. Тем, что стояло «за…». Все должно иметь собственное выражение. И произношение. Иногда пауза заменяет вдохновенный монолог. Но это другая пауза.
Вот когда позавидуешь курильщикам! Можно долго искать в карманах пачку. Поковыряться, достать и медленно размять пальцами сигарету. Потом прикурить. Да еще не сразу. Но уверенно. И, наконец, сидеть и пускать дым с глубокомысленным видом в надежде, что в голове появится хоть одна мысль.
– Скажи мне, а ведь она успела на тот самолет? – Он понял все, что в человеческих силах! Я кивнул, чтобы не сказать большего. И он не стал не успокаивать, не соболезновать. Он был моим настоящим графом де Ла Фер.
– Серега, – продолжал Андрей после некоторой паузы, – а человек ведь всегда таков, каким сам себя судит… И не податься ли нам к девкам. А? – Переходик вышел что надо!
Я тоскливо подумал о Кате. Конечно, год – почти безразмерный срок. Но начинать с первого же дня! Оценив мое замешательство, Андрей согласился:
