"А как же, вот проведешь ревизию, выкинешь макулатуру, а назавтра раз: извольте представить какой-нибудь приказ о закреплении дисциплины за 1988 год. И плевать им, что документы столько не хранятся. А у нас все есть!" – я как наяву слышал его чуть насмешливый голос, и было так странно, что в его кабинете сейчас имеет полное право распоряжаться совершенно посторонний человек.
- Присаживайтесь, - великодушно предложил мне новый завкаф и сел сам, привычным жестом поддернув свои пижонские брючки, чтобы не оставалось пузырей на коленях.
Пока он садился, на секунду перед моими очами оказалась светловолосая макушка с чуть отросшими корнями. Опа! А господин начальник-то у нас крашеный. Пока я зависал со своим открытием, он выжидательно смотрел на меня прозрачными и холодными голубыми глазами. Надо сказать, что красавчиком он не был, но дорогая и со вкусом подобранная одежда, стильная прическа, осанка – все это подчеркивало образ уверенного в себе человека.
Я почти на автомате повторил его действия, поддернув и без того коротковатые брючата ужасного грязно-песочного цвета, из-под которых сразу стали видны светло-серые носки и видавшие виды туфли. Рахманов чуть заметно поморщился, но промолчал, разглядывая временного помощника. В том, что он попытается как можно быстрее избавиться от такого нелепого меня, сомнений не возникало.
- Итак, я хотел бы знать, где на кафедре хранится документация, в первую очередь рабочие программы, индивидуальные планы и прочее.
Эх, не с этого надо начинать, хотя, конечно, для сынка ректора закон может быть и не писан. Сейчас в связи с переходом на двухступенчатое образование другими делами надо заниматься, но кто я такой, чтобы возражать господину начальнику?
- Прошу великодушно меня простить, но вся документация, кажется хранилась вот в этом шкафу, - я указал рукой на нужную мебель, где действительно стояли папки, на каждой из которых было написано название дисциплины, читаемой на кафедре. – Но, к сожалению, в бумагах Петра Ивановича я совершенно не ориентируюсь.
Явственный вздох Евгения Альбертовича лучше всяких слов сказал о его мнении о том, что он думает о прежнем руководителе и его заме.
- Знаете, - он потер переносицу, - я постараюсь реформировать эту убогую кафедру, влить в нее новую струю. Пенсионеры, согласитесь, должны дать дорогу молодежи, и коллектив от этого только выиграет.
Ну-ну! Молодежь со степенями и званиями просто толпами осаждает стены университета, мечтая трудиться за одиннадцать-тринадцать тысяч рублей и выполнять невменяемые указания нашего руководства. Посмотрю я, как через полгода кое-кто будет бегать за нашими старперами, умоляя не увольняться и не срывать учебный процесс. Проглотив гневную тираду, вместо этого спросил, как и наказывали мне старшие товарищи:
- Прошу прощения, но преподаватели интересуются, можно ли по домам, или еще что-то будет?
- Можно, - великодушно разрешил начальник, - но только тем, у кого нет сегодня занятий. И сообщите, что следующее заседание кафедры состоится в понедельник после второй пары.
«Интересно, он что, нас идиотами считает?», - подумал я, выходя от начальства, неужели и правда полагает, что кто-то из преподавателей может вот так запросто уйти домой, забив на занятия?
Глава 3
Нет, все-таки в том, что новый заведующий кафедрой был сыном ректора, была своя прелесть. Например, в преподавательской оперативно поклеили новые обои, а в кабинете самого руководителя вместе с обновленными стенами появилась современная мебель. Даже в том закутке, где традиционно раскладывала пасьянс на древнем компьютере лаборантка Танечка, ожидая, когда ей дадут что-нибудь напечатать, сделали ремонт и поставили новую оргтехнику.
Только вот даже такие перемены не смогли смягчить суровые сердца наших бравых отставников. Холодная война была в разгаре. Сначала господин Рахманов – а иначе его и не называл никто – пытался давить авторитетом в наивной вере, что это может на кого-то подействовать. За долгую жизнь наши преподаватели всего навидались, а уж слова мальчишки-выскочки для них и подавно были пустым звуком. При этом внешне все выглядело пристойно: никто не возражал, все соглашались, что да, переход на двухступенчатую систему образования требует выполнения определенных требований. Но… Делать все равно ничего не делали. Причины были самые разные: от отсутствия компьютера и неумения им пользоваться до банального «я не понимаю, чего вы от меня хотите».
Евгений Альбертович выходил из себя, грозил, ругался, пытался уговаривать, но воз оставался на прежнем месте.
Новые кадры находиться не желали, а прежним было нечего терять, и соответственно, они ничего не боялись.
Завкаф злился и пытался работать за всю кафедру. Я с интересом наблюдал за ходом противостояния и не вмешивался, благо кредо если и не деревенского дурачка, то недалекого и безобидного парня позволяло такую позицию.
