— Давай, старшина, действуй, а то эта часть такая, что в санбат идти стыдно, — сказал разведчик, стягивая шаровары и укладываясь на живот. — Только полегче, — предупредил он, — а то хоть и говорят, что часть казенная, но для меня-то немножко своя.
— Раз своя, то, когда зацепило, надо было пакет в штаны сунуть. А теперь не дергайся. Сядьте ему кто-нибудь на ноги, а то многие не выдерживают, нервничают.
Один из разведчиков придавил ноги, усевшись на них, и пояснил Фомину:
— Не было у Коляни тогда пакета, он из него кляп для унтера из танкистов сделал. Фриц с виду маленький, настоящего танкового росточка, а чуть накладки с ним не получилось, даром что малышом казался. Из-за ростика сразу не оглушили, подумали, что маленький и ненароком зашибить можно, а он вывернулся из-под руки и орать надумал. Тогда-то Коляня и скормил ему свой пакет. Теперь вот страдает.
Фомин управился быстро и уже накладывал стрептоцидовую повязку, когда появился комбат. Пока ему докладывали, Коляня тихо шипел на Фомина:
— Скорей же, коновалы.
Майор услыхал и махнул старшине:
— Не торопись, медицина. Дай взглянуть на своих героев с тыльной стороны. По такой заднице и ремнем впору. Почему не доложили, что раненые есть?
— Да разве ж это рана, товарищ гвардии майор? — лежа попытался оправдаться тот, которого называли Коляней.
— Тебя не спрашиваю. Тут, кроме тебя, есть кому докладывать.
Командир разведвзвода, понимая, что дальнейшее молчание будет истолковано комбатом не в его пользу, попытался объяснить, что они только появились и сразу вызвали санинструктора. «Вот его», — указал на Фомина, полагая, что старшину, как человека в батальоне совсем нового, Беляев отчитывать не будет.
Однако он ошибся.
— Куда годится, что командир батальона не знает о своих раненых? Я только что в полк докладывал, что у нас все в порядке, ни больных, ни раненых, а получается все не так. Разведчик Селиванов ранен, санинструктор в срок, назначенный командованием, не является, опаздывает, по пути чуть все медицинское подкрепление полка на тот свет не отправляет, и все шито-крыто.
— Я в полку докладывал о том, что угорели, — попытался оправдаться Фомин.
— А командиру батальона не счел нужным? То-то и оно, — уже более миролюбиво добавил майор, вспоминая, что шел не для разноса. — Шел к вам на праздник, как обещал, а у вас тут…
— У нас все готово, товарищ гвардии майор! — встрял старшина из разведвзвода и быстро стянул покрывающую стол плащ-палатку, и всем открылось приготовленное застолье.
— Изобилие! — оглядев стол, изумился комбат. — Как у нас в таких случаях в Калуге говаривают — индюки по заборам сидят.
— Не может быть, товарищ гвардии майор, — заметил Коляня. — Индюк никогда на забор не садится.
— А у нас, в Калуге, сидят, когда изобилие, а потом я — командир, и мне виднее, кто на заборе сидит, а кто с ободранной задницей от меня прячется. Раз говорю, значит, так оно и есть.
Все засмеялись, и Фомин засмеялся тоже, еще не осознавая сам, что смеется совсем немудрящей шутке, смеется впервые за последние три страшных военных года, и казалось ему, что шуток смешнее не бывает, и радовался, что не разучился смеяться.
Потом, когда все устроились за столом, поговорили о скором наступлении, хотя Беляев на эту тему загадочно отмалчивался, но и без командирского разъяснения было понятно, что вот-вот, и все сошлись на том, что Гитлеру летом наступившего сорок пятого обязательно должен прийти каюк, а начинать будут они — гвардейцы, сталинградцы.
Но они: и разведчики, и Фомин, и даже сам комбат Беляев ошибались. Начинать выпало не им. Утром этого дня, с южного, Сандомирского, плацдарма рванулись на Силезию армии маршала Конева. Семнадцать тысяч орудий и почти четыре тысячи танков в составе восьми общевойсковых и двух танковых армий начали то самое наступление, о котором пока еще все, кроме самых высших командиров, ничего не знали, гадали, когда оно будет, все собранные на этом, магнушевском «пятачке».
На переднем крае было тихо, но уже вышли в ночь саперы для разминирования минных проходов, пересчитывали последние данные артиллеристы, танки стояли с баками, залитыми по самые горловины горючим, а в штабах утрясались самые последние неувязки, потому что не все было гладко в подготовке и срок наступления был определен даже не фронтом, а Ставкой, которую слезно просили союзники, и она пошла им навстречу, чтобы спасти их армии в далеких Арденнах.
О неудачах союзников знали. Немцы недавно сбросили листовки, где бравый немецкий солдат пинком вышвыривал из Европы двух шавок, и под ними были для ясности написано: «Монтгомери» и «Эйзенхауэр». Листовки были напечатаны на ярко-розовой бумаге и метались по снежной пороше, и даже указаний, как раньше, чтоб их собирать и сжигать, не было. На англичан и американцев уже никто так не надеялся, как это было в первый год войны, когда ждали второго фронта как чуда божеского, и все до последнего ездового понимали, что Гитлера придется добивать самим и, кроме выстоявшего и теперь идущего на запад русского солдата, окончательной победы и конца войны никто не добудет.
