Комбат со своим ординарцем и старшиной Фоминым вышел из блиндажа разведчиков, когда наплыла темнота ночи. Ординарец Антипин зябко поежился и вполголоса матюкнулся.
— Чего собачишься? — обернулся комбат.
— Ложку забыл, товарищ гвардии майор.
— Погляди за голенищем. Ты ее туда при мне сунул, а забыл ты, Антипин, еще одну бутылку коньяка. Заметил, как ты перемигивался.
— Я ж не для себя, товарищ майор.
— Раз не для себя, то обойдусь. Понял? Еще замечу, узнаю, услышу, что цыганишь моим именем — голову оторву. Когда ты оставишь эту привычку — из гостей с пирогом уходить?
Ординарец обиженно засопел, и дальше все трое шли молча. Едва только подошли к командному пункту и кто-то невидимый из темноты крикнул: «Стой! Пропуск!», как тут же раздался обрадованный голос начштаба батальона.
— Товарищ майор! К двум тридцати в полк вас вызывали. Я за вами к разведчикам послал, но разминулись, видно.
— Понял. Пошли, Антипин. А ты, старшина, оставайся здесь. Впредь, до распоряжений, находиться при штабе батальона.
«Кажется, начинается, — подумал Беляев. — До рассвета начать было бы хорошо, тогда за день больше успеем».
День не хотел начинаться. Дивизия двигалась вперед в белесой тяжести тумана. Артподготовка закончилась, но что было сделано там, в немецких боевых порядках, всей мощью стволов, молотивших добросовестно и положенное время, не знал никто. С ночи вместе со снегопадом на плацдарм натянуло плотного речного тумана с Вислы. Наблюдатели и командные пункты по обе стороны линии фронта сразу «ослепли» в такой не проницаемой ни для оптики, ни для осветительных средств белой вате, в которой даже грохот орудийной канонады, казалось, тоже прижимался к земле.
В восемь пятьдесят пять двести сорок шестой полк гвардейцев Клепикова поднялся вслед за последними разрывами. Батальоны свалились в первую траншею, и только тогда выяснилось, что немцы частью отошли на вторую линию, а частью остались; сопротивление не было сплошным по фронту, но от этого выполнение начальной задачи — захвата передовых траншей — не стало проще. Оставшиеся группы противника довольно скоро пришли в себя, и едва ушедшие вперед подразделения полка уткнулись во вторую траншею, как сразу очутились под огнем и с фронта, и с флангов. В ротах объявились первые потери, а очухавшиеся от артподготовки немцы уже налаживали систему огня. Полк практически остановился.
По донесениям, по начавшейся перестрелке, в которую начали вплетаться кашляющие разрывы мин, можно было только представить, как, повинуясь солдатскому инстинкту, люди рассредоточиваются по только что занятым ходам сообщения, блиндажам и просто свежим воронкам, чтоб передохнуть от злого короткого первого броска, чуть поосмотреться, чтоб не переть на рожон невесть куда, а действовать осмысленно и толково.
В обороне со связью всегда хорошо, но в наступлении, да еще в условиях такой видимости, а если точно говорить, то в невидимости, неразберихи не миновать. Как установишь, где теперь батальоны, роты и меньшие группы и группки бойцов, куда движутся и движутся ли? Из дивизии — первая «нервная» радиограмма: «Обозначьте продвижение по всему фронту».
Понятно, что дивизии хочется помочь и они там срочно готовят еще артналет по уточненным данным. Вот и ломай голову, что давать. Дальний рубеж называть — зря снаряды тратить, а ближний — «боги войны» на своих отыграются. Их там, за спиной, две с половиной сотни на километр. Для немцев оказалось мало, а для своих — в самый раз.
В остальных полках дивизии была та же картина, но Клепиков этого не знал, да если б и знал, то особого облегчения не получил. Приказ получил ты, а не сосед. Ты и выполняй, и спрос за все только с одного тебя.
Фланг беляевского батальона уткнулся в деревушку Липские Буды, а батальон успел проскочить вперед и попал в огневой «мешок» со стороны уцелевшего гарнизона опорного пункта в Липских Будах и второй полосы немецкой обороны. Почти весь батальон оказался между двух огней, и, как сообщал комбат, от больших потерь спасал только туман.
— «Калуга»! Где находишься? — наплевав на полевой шифр, кричал в микрофон рации Клепиков Беляеву. — Почему стоишь?
— Я — «Калуга»! Право четыреста от рубежа десять гансов выковыриваю.
— Много их там? Валяй, «Калуга», открытым текстом! Буды? Правильно понял?
— Точно. Буды. Третья их блокирует!
Потом Беляев с похвальной скоростью дал рубежи, на которые вышла рота у Липских Буд, и через несколько минут на руины деревушки полетели стодвадцатимиллиметровые мины. Точного целеуказания не было, и минометы били по площадям. Даже Беляев не мог корректировать стрельбу — видимость все еще была ноль.
После минометного налета рота капитана Абассова снова поднялась, но в Липских Будах ожило еще больше огневых точек, чем их было до налета. Рота залегла, и люди ткнулись лицами в жесткий наст лысого бугра, где все простреливалось насквозь, и бугор пришлось оставить.
