Комбат открыл клапан скукожившейся от огня сумки, вытащил план Познани пятнадцатитысячного масштаба, сложенную гармошкой карту с отметками по суткам рубежей продвижения полка от Вислы до Варты. На листе с Магнушевом, за разгранлинией правого соседа каллиграфическим почерком школьных прописей красным карандашом было выписано четверостишие, перефразированное из стихотворения Пушкина:
Ордена и медали убитого были приколоты и привинчены к чистому подарочному платку с вышивкой: «Воину-фронтовику от Землянского детдома».
Беляев, сложив все, как было, оставил себе только план Познани. Сумку вернул лейтенанту.
— Забери. Сам сдашь в дивизию.
— Не могу! — почти крикнул тот. — У вас останусь. Хоть взвод дайте, товарищ майор.
— Потом будет взвод. Похорони подполковника.
— Я потом не хочу! Я сейчас хочу и жареху из них делать буду.
— Не валяй дурака, Колька. Будет, как я сказал. Обещаю, что цитадель у меня в батальоне брать будешь, а пока побудь при нем. Понял?
— Так точно, товарищ майор.
Через несколько минут Беляев, изучавший подходы к форту с тыла, мельком увидел двоих автоматчиков и адъютанта, вывозивших на санках-лодочке тело Клепикова.
Трансформаторная будка между НП батальона Беляева и семнадцатым фортом у Виняри очень не понравилась Кремневу. Сибиряк долго приценивался к ее виду, и Фомин заметил это, но сам, внимательно поглядев на эту металлическую кубышку, ничего особенного не увидел. Искореженное железо просвечивало насквозь, прошитое пулями и осколками. Как укрытие будка совершенно не годилась, и Фомин сказал Кремневу об этом.
— Ты поглянь, старшина, какая парня. А откуда — понять не могу.
— Чего? — переспросил Фомин, не понимавший «чалдонских» словечек, которые нет-нет да и проскакивали у Кремнева.
— Парня, говорю. У нас так навозные кучи называют, когда в них доску морить закладывают. Листвяк кладут на зиму, навозом прикроют, и он размякает, податливым становится, и потом его хоть долотом, хоть топором, за милую душу идет. Так вот, когда листвяк в парне лежит зимой, то над ней иней все одно, как над медвежьей берлогой. В холодном железе чему парить? — Кремнев кивнул на будку. — А она, поди ж ты, вся в инее. Продух какой-то под этой железякой. Я в нее недавно стрелял — вон дырки — так их тоже инеем свежим затягивать начало. Тепло оттуда идет.
Откладывать проверку не стали, а тут же гранатой вышибли дверь и обнаружили огромную, тоже из листовой стали трубу в два обхвата с жалюзными решетками. Одну из них выломали и заглянули вовнутрь. Оттуда пахнуло прогорклой теплой сыростью подземелий.
О находке доложили Абассову. Комбат тоже выказал самый живой интерес: сам сползал с Абассовым, убедился, что в трубу вполне проходит человек и что она вентиляция какого-то подземного сооружения. Под землей везде были немцы, и Беляеву хотелось попасть туда и атаковать их там, внизу, где фашисты считали себя в полнейшей безопасности.
Труба, как оказалось, метров пять уходила колодцем, а дальше превращалась в наклонную, идущую вниз галерею, по которой можно было идти, лишь чуть-чуть пригнувшись, человеку среднего роста. Взводу Фомина придали саперов, двух связистов с катушкой, и, накопившись в галерее, люди начали спускаться по ней вниз.
Шли медленно, опасаясь мин, которыми уже были напичканы в городе все подвалы, переходы и чердачные лазы. Мины были натяжные, и почти все располагались на уровне колен или груди, но галерея была от них свободна, и фонарики ни разу не высветили следа, говорящего о том, что здесь кто-то ходил. Наконец ход расширился, и взвод уперся в решетку из металлических прутьев, к которой с той стороны подходил жестяной короб раструба, и из него доносилось ровное гудение и тянулась мощная струя воздуха.
— Придется рвать, — объявил сапер. — У решетки задрайки внутри, за железным кожухом, а иначе до них не добраться.
— Рви, — разрешил старшина. — Только чтоб сразу и решетку, и все, что дальше.
— Как сказано, так и сделаем, — обнадежил сапер.
Унтерштурмфюрер Грегор, оказавшись один, философски посмотрел на цепь, идущую от запястья правой руки к скобе на пулеметной тумбе, побренчал ею, чокнулся с бутылкой и выпил.
— Грегор. Бедный малыш! Теперь ты совсем один! А в это время всякая сволочь, дважды за сутки невредимой вернувшаяся из русского тыла, наслаждается всеми радостями жизни, смотрит кино и пьет твое любимое пиво. От такой несправедливости сердце твое разрывается на части, Грегор. Можно сойти с ума, можно допиться до ручки. Паршивый обер-лейтенантик обошел тебя, надул, околпачил, словно ты служишь не в СС, а в благотворительной конторе, где выдают протезы вместо мозгов. И как он теперь обо мне думает? Скажи, мой несчастный мальчик, что он думает про охранные части СС? Враг умный, а в нашем славном ведомстве одни дураки вроде тебя, партайгеноссе Грегор. Но мы, оказывается, не дураки!
