Он посмотрел на небо, где в лучах солнца над Полтавой разворачивалась эскадра огромных бомбовозов — они то ли только что взлетели, то ли заходили на посадку, и головной вдруг выплеснул целую стаю ракет, и разноцветные звездочки повисли над парком, госпиталем и городом. Потом все остальные проделали то же самое, и Фомин подумал, что так у союзников заведено: если они бомб не жалели, то что им те ракеты? Богато они живут, и война их не тронула так, как нас, чтоб в каждый дом вошла и навеки там осталась. Не было на их земле лагерей, и не расстреливали их пацанов по смертельному расчету…
Тр-р-рах! За спиной Фомина с треском распахнулась госпитальная дверь, и из нее стали ошалело выбегать сестры, раненые, доктора и шефы-ребятишки, пришедшие с концертом.
Одна из женщин, пробегая мимо, сорвала с головы косынку, распахнула руки навстречу падающим искристым шарикам ракет.
— Красота-то какая, миленькие!
Потом издалека, со стороны аэродрома, послышалась стрельба, и старшина силился догадаться, что там происходит, раз так беспорядочно стреляют и перестрелка вспыхнула сразу, значит, там дело серьезное. Но пробегавшие мимо люди, фронтовики, были беззаботны и на стрельбу не обращали никакого внимания. Только усатый майор-артиллерист в мундире со всеми орденами, но ниже пояса одетый, как все остальные в госпитале, выскочил с пистолетом в руке, и Фомин понял, что этот слышал стрельбу и знает, что происходит.
— Что случилось, товарищ майор?
— Победа, браток! Победа!
Майор, подняв руку с пистолетом, высадил всю обойму в небо.
Солнце, теплый ствол дерева, счастливые люди вокруг, и сам ты весь переполнен счастьем — вот как, оказывается, выглядит самый желанный день. День конца войны.
Кто же такое забудет?
Кончался военный май. Нет спору, девятого было самое главное, но все понимали, что в один день сразу и вдруг такое не бывает. Все в палатах были людьми военными, знали, что кроется за скромными заголовками в газетах: «Окончание боев в Чехословакии», «Вступление войск союзников в Австрию». Отголоски войны, которая никак не хотела утихать, были и в поздних сообщениях. «Правда» приходила на четвертый день, и только в газете за 16 мая наконец прозвучало успокоение солдатских душ:
«Закончен прием сдавшихся в плен немецко-фашистских войск по всему советско-германскому фронту».
— Значит, хребет мы им окончательно сломали, — прохрипел капитан, из которого доктора вытащили ни мало ни много — восемнадцать пуль, и он теперь не говорил, а хрипел, пока лежал в лежку, но было видно по человеку, что выживет.
С капитаном все согласились. Нельзя было не соглашаться с человеком, который был парламентером в Бреслау. В него палили всей ротой сопливые недоумки, которым он шел предлагать жизнь, сказать, что она принадлежит не Гитлеру, а будущей Германии.
В госпитале многие знали, где и когда был ранен этот капитан. Про него и «ранен» сказать было неловко — его просто восемнадцать раз пытались убить, убивали, но не смогли. О нем часто спорили, и многие говорили, что и ходить-то не стоило, ведь замкомбата, а не министр иностранных дел, приказали и стреляй, а дальше видно будет. В конце концов, если враг не сдается, его уничтожают. Но были и другие мнения: «Ведь почему пошел? Увидал, что молодые».
Фомин тоже думал об этом, но так до конца и не решил, кто из спорящих прав, но то, что смог сделать этот капитан, на что нашел в себе силы, провоевав с фашистами три года и зная всю их сволочную натуру, ставило его в глазах Фомина на недосягаемую высоту человеческого самопожертвования, которая и в уме поместиться не могла, но навечно осталась в жизни.
Борька, друг его тягостной годины.
Майя Пегливанова, краснодонка, двоюродная сестра, член «Молодой гвардии».
Пров Рассохин, хозяйственный и спокойный человек, без которого и земля-то кажется овдовевшей.
Неуемный кавказец Абассов и трудяги войны медсанбатские девчата.
Надежный сибиряк Кремнев.
Гвардии майор Беляев, неведомым командирским чутьем нашедший в нем, санинструкторе, командира.
Капитан-парламентер с койки в другом углу палаты.
Кто они ему? Кем приходятся отныне вошедшие навек в его судьбу люди?
Многое можно передумать на госпитальной койке…
В конце июня вышел старшина Фомин из госпиталя с проездными документами в родной Артемовск, и еще дали ему три месяца отпуска по ранению. Мать и плакала, и радовалась, в тот же день написала старшему, Николаю, о том, что нашелся пропавший Вовка, живой, но худющий, что сквозняком валит. Николай, оказывается, учился в военной академии в Москве и насчет материного намека — подкормить — сообразил, прислал, что мог. Оказалось кстати, потому что время было голодное, карточное.
