И еще одну вещь прислал Николай. Газету «Правда» с Указом Президиума Верховного Совета СССР, где среди удостоенных звания Героя Советского Союза красным карандашом было подчеркнуто: «Гвардии старшина Фомин Владимир Васильевич». Указ был выпущен 31 мая 1945 года и честь по чести подписан Калининым и Горкиным. Да и газету эту сам старшина раньше в госпитале видел, но на фамилии награжденных как-то внимания не обратил. Фамилий было десятки, и особо в незнакомые фамилии не вчитывались. Узнавали маршалов, генералов, знаменитых летчиков, а всех остальных, как говорится, принимали к сведению, и себя Фомин в этих списках ни за что бы не стал искать — считал, что герои из другого теста.
В письме Николай спрашивал, чтоб брат сообщил звание. Все остальное совпадает, и «кажется мне, что это ты, братишка». Звание совпадало, но Фомин, хоть и сообщил это в ответном письме, всем показывать Указ не стал, точнее, никому не показал, кроме матери. Она отнеслась к этому спокойно.
— Ну прописали в газете — и прописали. Про нас с отцом до войны, ты еще маленький был, тоже два раза в окружной газете было написано и еще ситец давали. До самой войны газеты берегла, а потом пропали. Жалко. Память. Давай я и эту спрячу. Целей будет.
Объяснять разницу матери старшина не стал. Кончались законные три месяца, и надо было проходить переосвидетельствование в военкомате на предмет дальнейшей службы. Первым и последним доктором в комиссии, который смотрел Фомина, был хирург, и старшина Фомин вышел с временной справкой инвалида второй группы, которую в собесе полагалось обменять на пенсионное удостоверение. И еще в военкомате сказали, что если у старшины есть награды, то размер пенсии может быть увеличен, а так как из госпиталя он прибыл даже без подтверждения послужного списка, а только с номером части последнего места службы, на него отправлен запрос. Часть находится за границей, и сколько времени все продлится — ответить было трудно.
Пора было начинать мирную жизнь. Пенсию, по последнему окладу содержания, назначили в триста рублей, а на них особенно не разжиреешь, если полбуханки хлеба дополнительно к пайку можно было купить за тридцатку, Десять раз по три червонца — вот и вся пенсия, а у матери еще младший, Санька, — совсем пацан.
В горкоме комсомола, куда пошел становиться на учет, предложили осенью ехать учиться в Харьков, в юридическую школу. Он было совсем решил туда поступать, но все вдруг изменилось. В один день.
Пришла повестка из военкомата.
Городской военком, майор, встретил его выговором:
— Что же ты, гвардеец, партизанщину разводишь и меня в неудобное положение ставишь? Делопроизводство мне портишь. Я считал, что ты заслуженный воин запаса, пенсионер, а ты еще кадровый, и упек бы я тебя, но не могу и вынужден вернуть тебя в полк. Почему сразу не сказал, что Герой?
Он подал Фомину официальное письмо из штаба армии и приложенные к нему документы, из которых явствовало, что гвардии старшина Фомин Владимир Васильевич является кавалером ордена Красной Звезды, имеет две боевые медали и представлен к званию Героя Советского Союза, какового и удостоен соответствующим правительственным Указом, а вопрос о дальнейшей службе в кадрах Вооруженных Сил СССР тов. Фомина будет рассматриваться по месту службы, то есть — в армии.
— Даже курьера за тобой послали. Где там командированный? — спросил майор, приоткрыв дверь. — Давайте его сюда.
Искать пришлось недолго, и минуты через три в дверь вошел высокий, жилистый и стройный старшина с орденами и медалями на груди и в роскошном мундире послевоенного шитья, который пока носили только одни участники знаменитого Парада Победы.
— Кремнев! Живой!
— А что мне сделается, если война кончилась.
Дальше сомнений быть не могло. Это был точно Кремнев.
Дорога до Германии, где стоял гвардейский полк, оказалась неблизкой. Ехали через Москву, откуда шел берлинский поезд, и было странно, что все стало просто и слово «Берлин» на всех толпящихся по Белорусскому вокзалу людей не производило никакого впечатления, словно экспресс отходил куда-нибудь в Киев или Минеральные Воды, а не в бывшее логово врага, до которого ползли, бежали в атаках, тряслись на фронтовых дорогах целых четыре года.
А теперь вот отметили проездные документы, отоварились харчами на продскладе железнодорожного коменданта — и вперед.
По дороге — куда ни глянь — следы всех четырех лет войны. Когда проезжали Смоленск, Минск, Брест и Варшаву, то не верилось, что все это удастся восстановить — города казались сплошными грудами битого кирпича, да и железные дороги были такими слепленными на живую нитку, что поезд по ним еле полз, хотя считался экспрессом. От такой медленности хода руины казались нескончаемыми.
За дорогу наговорились вволю.
