- Не знаю как вы, - через боль улыбаюсь ей, - но мне еще рано.
- Какой срок?
- Тридцать недель.
- У нас хорошие врачи. Постараются сохранить…
- Хорошо бы, - всхлипываю в голос.
- Так, слезы прекращаем, садимся в кресло-каталку и едем, - подходят ко мне две толстеньких акушерки. – Такси подано. Только не плачь, девочка, ладно?
Киваю сквозь слезы. Слышу как хирургические объясняют коллегам.
- Мужа подстрелили. Очень тяжелый. Ушиб сердца и легких. Сам Гаретов приехал оперировать…
«Очень тяжелый! Ушиб сердца», - бьет по голове словно кувалдой. Мой Степа! Мой!
В глазах темнеет, а ноги заливает прозрачная жидкость.
Началось, мамочки! Началось! Дай бог нам всем удачи!
Медленно прихожу в себя, словно выплываю из черного мутного марева. Пытаюсь сфокусироваться на звуках вокруг и не могу. Снова отрубаюсь. Слышу голоса. Мужские, женские. Что-то обсуждают. Какого-то тяжелого больного. Делают неутешительные прогнозы. Говорить не сможет, даже дышать самостоятельно.
Пристрелите меня, что ли?
Вспоминаю, как бежал по лестнице. Кого-то хотел защитить. Защитник хренов. Подставился как дурак. Посчитал, что броник спасет. Но жахнули в меня с двух сторон. Девка выстрелила из какого-то мудреного пекаря и пацан какой-то из Макарова приложился. Серьезно подготовились черти. Не ожидал. А за кого вписался? Зачем сам решил подставиться?
Пытаюсь вспомнить. Получается с трудом. Откуда-то из глубины души выплывает имя.
Ира моя. Люблю.
И тут же как тумблер проворачивается! Точно, твою мать. Ирка моя. Ирочка!
Снова прислушиваюсь к голосам. Теперь они звучат яснее и четче. Один мужской знакомый до потери пульса. Зорро, блин. Опять меня взяли, что ли?
Да нет же! Комом обрушиваются воспоминания. Вагон СВ, наши перепалки с Ириным братом. И нападение, твою мать. Как я мог допустить, чтобы меня подстрелили? Понадеялся на авось. Сам же и поплатился.
Еще голос. Знакомый, почти родной. Сохатый, брателла. Тоже здесь. Говорит что-то не торопясь, кого-то убеждает. А я даже «мяу» сказать не могу. Лежу поленом и жду, когда заговорит она. Моя Ира.
Но бесполезно!
Разговор заканчивается. Кто-то уходит, слегка хлопнув дверью, а кто-то плюхается в кресло, так что ножки скрипят по ламинату. Кряхтит.
Петька. Только он так откашливается, когда нервничает.
Что же случилось? Ира где? Или тоже ранили? А ребенок? С ним что?
Кровь ударяет в голову. По моей вине и жена попала.
«Что с ней? Или она бросила меня?» - думаю испуганно. И этот страх безотчетный и дикий срабатывает как пружина. Заставляет трепыхнуться и открыть глаза. Истошно вопят приборы. Пиликают со всей дури, словно зовут кого-то. Только мне сейчас никто кроме Сохатого не нужен. Про Иру узнать надо, пока по новой иголки не повтыкали.
- Бр-ро, - шепчу еле слышно. И Петька пулей подскакивает ко мне.
- Очнулся, Степа. Слава тебе, господи!
Дергается, собираясь бежать к врачам.
- П-погоди, - мотаю головой и вместе со мной вся палата приходит в движение. – Ира моя где?- спрашиваю, а сам на безымянный палец показываю. Кольцо! Жена! Только не жена она мне пока. И кольца в сейфе лежат не надеванные.
- Ира здесь. В больнице, - скупо цедит Петька. Вижу как подбирает слова.
- Жива? – спрашиваю с надеждой и боюсь услышать ответ.
- Да, жива, с ней все хорошо, - бодро кивает мой друг. И челюсти сцепляет, как бультерьер.
- Что тогда? – выговариваю с трудом. Но Ирка моя жива. Здесь. В больнице. Значит, все поправимо. Не ушла, не бросила. Тогда где она? Куда вышла? Охрану хоть взяла.
- У вас сын родился раньше срока. Лежит в реанимации. Ира с ним, - коротко роняет Петька. – Мы с ней так условились. Ты здоровый кабан. Она с тобой не справится. Даже перевернуть не сможет. Но раз в несколько часов прибегает. Любит тебя, дурака.
Смотрю возмущенно. А потом все понимаю. Какого сам под пули полез? Так на броник понадеялся? А они тебя тепленьким взяли. Нахрен броник тот пробили ко всем чертям. Интересно, из чего стреляли? Я такого ствола не видел ни разу. Жанну взяли? А Веронику? Много вопросов в башке вертится. Но они все подождут.
- Помоги встать, - прошу. Или приказываю. Сам не понимаю. Но твердо знаю одно. Мне к Ире нужно и к нашему пацану. Как он там? Дышит ли сам?
- От ИВЛ вчера отключили, сам задышал, но еще в отделение не переводят,- словно прочитав мои мысли, докладывает Сохатый, но с места не двигается. Видимо, проигнорировал мою просьбу о помощи.
- Руку дай, - тянусь к нему. – Мне к моим нужно.
- Да полежал бы, - хмыкает Петька. Но руку протягивает. – Сейчас Ире позвоню. Она просила…
- Я сам, - преодолеваю чудовищную слабость. – Помоги, - прошу не в силах оторвать раненое плечо от койки.
Отец всегда говорил, что у меня высокий порог боли. Я ее чувствую, но могу с ней жить. Выживать могу. Плюю на нее и все.
С помощью Петьки сажусь на постели. В глазах темнеет от слабости. Плечо, сука, тянет. И еще где-то под шеей болит. Инстинктивно дотрагиваюсь до повязки и морщусь. Надо же, ранили, а я и не заметил.
- Вы куда это собрались? – вбегает в палату медсестра. – Вам лежать надо. Доктор не разрешает сразу вставать. Вы это понимаете? – тараторит она.
