— С Максимом поэтому так себя ведешь? — очередной вопрос лишь подтверждает мои догадки.
— Как, мама?
— Холодно! Ты думаешь, я не знаю? Он звонит мне каждую неделю и говорит, что ты никак не соглашаешься к нему переезжать. Гордая и волевая, ты никогда не хотела быть обремененной семьей, но у тебя сын. Опомнись, Стася! Ему нужен отец! Станиславу, как я понимаю, ты говорить не планируешь? Алименты с него требовать не будешь?
Когда я мотаю головой, она снова горько вздыхает и смотрит с разочарованием, будто пытаясь смириться с тем, что ее дочь превзошла планку никчемности и остановилась на самой вершине.
— А с Максимом? Что будет дальше?
— Мы расстанемся, — не хочу давать ей надежду и через неделю-другую говорить, что между нами все кончено. Пусть разочаруется во мне окончательно и прекратит отчитывать как маленькую девочку хотя бы в больничных стенах.
— Ну конечно, — не выдерживая, она встает. — Расстанетесь! А как ты жить дальше собралась? На съемной квартире и дальше? Даньке у тебя места не хватает, ему нужна своя комната. А через год, два, три, ты подумала что будешь делать? Он станет задавать вопросы. И к Максиму он уже привык. Как объяснишь сыну его отсутствие? — она, конечно, умеет давить на больное. Расставлять приоритеты таким образом, что я начинаю чувствовать вину и сожаление, что поступаю в несоответствии с ее ожиданиями.
— Хорошо, что ты предлагаешь, мама?
Она разворачивается ко мне так резко, что мне с трудом удается не дернуться и не съежиться под ее внимательным взглядом. Даже спустя десять лет она, кажется вовсе не изменилась. Все тот же тяжелый взгляд, все та же ледяная энергетика и ни капли сочувствия. Ее лицо практически нетронуто морщинами, губы повторяют тот же контур, что и в молодости, волосы покрашены в блестящий темный цвет, а глаза все такие же холодные по отношению ко мне.
— А я тебе уже говорила! — восклицает она. — Вот ты от Максима почему отказываешься?
— Потому что не люблю, — впервые признаюсь ей в этом.
— А кого любишь? Отца Данькиного? Так я тебя расстрою. Такие, как он, не женятся на таких, как ты. И сын твой прямое тому доказательство. Переспал с тобой и бросил, даже не вспомнив.
Мама режет по живому, но даже не пытается как-то смягчить свои слова. Догадываюсь, что так она пытается поставить на путь истинный свою непутевую и отбившуюся от рук дочь. Делая ей больно, ударяя туда, где и так чувствительная рана. Я бы могла списать все на то, что она не догадывается, но она всегда была проницательной и наш разговор — прямое тому доказательство. Она прекрасно знает, как ужалить больнее и добиться нужного эффекта, заставить меня сомневаться. Иногда точно также она поступает и с отцом, но там все куда лояльнее, потому что у папы все же имеется тот твердый мужской стержень, которого никогда не было у меня.
— Максим надежный, Настя. Ответственный. И он хорошо зарабатывает. Сына твоего любит, как своего, — она фыркает. — А ты носом крутишь!
— Я его не люблю! — повторяю уже громче, надеясь, что в первый раз она просто не расслышала.
— Ну конечно! — восклицает и уже со злостью добавляет: — Ты это поняла сразу после появления Стаса этого? Увидела и чувства вспыхнули? Да только чувства, дорогая моя, только у тебя, а у него так, — она щелкает пальцами, — мимолетное. Он с тобой на ужин чего поперся? А с деньгами зачем помог?
Я не хочу говорить, что это может быть простым совпадением, что он просто захотел помочь, потому что в такую человеческую доброту даже сама верю с трудом. И мама прекрасно это осознает, усмехается и разводит руками, дескать, я же говорила.
— Ты это “не люблю” брось, — подытоживает мама, ставя жирную точку в конце своей тирады. — Стерпится — слюбится.
Она произносит последние два слова, а я вдруг понимаю, что спросила ее мнения, чтобы окончательно понять для себя — мое счастье для нее ничего не значит. Просто по какой-то причине она не любит меня так, как мать должна любить своего ребенка. И ей абсолютно безразлично, что я буду несчастна рядом с Максимом, главное, он будет доволен, а она перестанет беспокоиться о той, которая всю жизнь поступала не так, как ей того хотелось.
Наш разговор прерывает врач, пришедший к отцу на осмотр. Я быстро семеню за ним, готовая выслушать целую тираду о том, что маленьким детям в палате находиться не положено, но он и бровью не ведет. Напротив, подходит к Дане, протягивает ему руку, чтобы поздороваться, и улыбается. Значит, все же детей приводить разрешено и женщина внизу меня обманула, еще и не постеснялась взять денег? Я шокировано распахиваю глаза и в который раз удивляюсь бесчеловечности и жажде наживы. У людей горе, а они…
— Как самочувствие? — спрашивает доктор у отца. — Одышка, боли в грудине, покалывания есть?
— Нет, — бодро отвечает папа. — Можно мне домой? — задает вопрос, интересующий его больше всего.
