Алина поняла, что поездка поставит точку в их отношениях, потому что она не выдержит этого испытания – целых две недели непрерывно врать, натягивать улыбку на лицо, – все эти унижения станут невыносимыми для нее. Боязнь поездки сделала ее вконец нервозной, и в аэропорту она начала истерически кричать на сотрудницу таможенного контроля, которая потребовала, чтобы она сняла кроссовки и положила их на ленту, тогда как Косте таких требований не предъявили. Костя, уже начинавший уставать от ее нервозности, начал шипеть ей в ухо:
– Ты с ума сошла? Нас сейчас снимут с рейса, довыпендриваешься!
– И ты заодно с ними? – гаркнула в ответ Алина.
После этого они сильно поругались, нисколько не заботясь о том, что вокруг была масса других пассажиров, ставших невольными свидетелями этой крайне некрасивой семейной ссоры. Потом в полете они едва разговаривали друг с другом, уткнувшись в экраны телевизоров, меняя фильм за фильмом. Они приехали, как обычно, не слишком поздно: было всего шесть часов вечера, можно было еще целый вечер потратить на что-то романтичное, как и планировал Костя до полета, однако теперь они просто приняли душ по очереди и легли спать.
Алине не спалось, она вышла на широкую лоджию и стала смотреть на черное звездное небо. Это был конец. У нее не было больше сил сопротивляться своей натуре: ничто в мире уже не могло сделать Костю милым и дорогим, как когда-то. Почему он так поступил с ней?
Ей казалось раньше, что если она будет всегда идеально красивой – с ногтями, покрытыми гель-лаком, со свежей укладкой, стройной, подтянутой, спортивной, будет следить за кожей и делать постоянные процедуры по ее омоложению, то он никогда не посмотрит на молодых ушлых девиц в поисках «папиков». Ее вновь стала преследовать мысль о том, что она что-то упустила, и это главное уже давно маячило перед глазами, только она не могла распознать, что это было.
Неужели все дело было в ее манерности, в ее избалованности, в холености, неужели только в этом? Если бы она была такой же неухоженной, но умной и порядочной, как Юля, к примеру, то он бы не изменил? Глупости, тут же возражала себе Алина, ведь он изменил ей не с такой, как ее подруга. Он выбрал женщину в миллион раз хуже, чем Юля, чем она сама. Вопрос, мучительный, изводящий ее день и ночь, так и остался без ответа.
Было бы лучше, если бы Костя погиб: тогда она смогла бы сохранить к нему хоть какие-то теплые чувства. Алина тихо заплакала, представив себе это. Значит, она еще не до конца разлюбила его… Ей вспомнились слова Юли о том, что болезнь и смерть все расставили бы на свои места. Да, она любила его, конечно, не так, как в юности – без замирания сердца, без вздохов, нисколько не боготворила его, как когда-то.
Но он стал ей родным за эти годы, близким человеком, лишь одно ее унижение и обида не давали ей увидеть этого. Но как она могла простить, как могла она забыть? Стало быть, одна ее память станет виновницей их дальнейших несчастий – развода, дележа имущества, психологической травмы детей, ее одиночества, статуса «разведенки».
Она вновь устремила взгляд на черное с крапинками небо, которое смотрело на Землю и тысячу, и миллион лет назад, и все так же холодно и покойно будет взирать на нее столько же лет спустя. Как она все это время хотела раздуть свою беду до масштаба Вселенной, а у нее все не выходило. А не выходило потому, что она не замечала, что то была не Вселенная, а только ее маленькое сердце, ее маленькая душевная рана!
И только теперь она отстранилась от самой себя, своей жизни и поняла наконец, что суть ее жизни не была сутью всего, и что суть жизни всего вокруг была за пределами ее крохотного тела.
Алина просидела так около часа, не перебирая более в уме свои обиды и душевные раны. Она впервые позволила себе ни о чем не думать, ведь у нее было столько свободного времени в эти две недели, она еще успеет и подумать, и попереживать. Потом раздвинулась стеклянная дверь, и на лоджию вышел Костя, так и не сумевший уснуть.
Все это время он тоже мучился, ворочался в кровати, пытаясь унять стук сердца. Он чувствовал, что Алина ему дорога, даже несмотря на то, что она смешила и порой отталкивала его своими грубыми мещанскими замашками. И все-таки он вынужден был признать, что в последние дни она стала меняться. Стала более серьезной, уже не пересказывала ему новости из мира звезд или шоу «Пусть говорят». Значит, она могла отбросить все это напускное, значит, душа ее еще не окостенела. Он должен был вернуть ее расположение, должен был убедить ее быть прежней, юной, искренней, отзывчивой, способной на глубокие чувства.
