Ночью лучше мне не становилось, я то просыпался весь в поту, и комбат, как мать родная, менял мокрые футболки на сухие, то снова трясся от озноба, не в силах согреться. Пил теплое молоко, заботливо согретое комбатом, отчего царапающая боль в горле становилась меньше, и опять засыпал, чтобы вновь проснуться в мокрой футболке.
Утром я попытался встать, но майор, спавший рядом в одежде и укрытый лишь покрывалом, грозно рыкнул:
- Куда? – и я послушно вернулся обратно в горизонтальное положение.
Комбат остался дома и продолжил заботиться обо мне. Это было так необычно, что я смотрел на него широко открытыми глазами, не очень уверенный, что это не плод моего воспаленного мозга. Большую часть дня я спал, просыпаясь ненадолго, только чтобы выпить таблетки или сходить в туалет. Комбат приготовил куриный бульон, я даже думать не хотел, куплена была эта птичка в магазине или это одна из наших, которые, хоть и бестолковые до ужаса, но все же почти родные.
К вечеру температура уже не зашкаливала, и на этом фоне цифра «37,8» воспринималась с огромным облегчением. Вставать и шевелиться не хотелось, но спать и спать больше вроде тоже. Сейчас отсутствие телевизора ощущалось особенно остро. Было бы самое оно, просто тупо попялиться в экран, бездумно следя за развитием событий в каком-нибудь боевичке.
- Как ты себя чувствуешь? – подошел комбат к постели и положил тыльную сторону руки мне на лоб.
- Нормально, - немного сипло ответил я, горло все еще не давало говорить нормально. – Я завтра встану.
- Ты будешь лежать и нормально поправляться, не надо подвигов там, где они не нужны, - пресек инициативу комбат. – И я так и не понял, почему ты не сказал, что тебе плохо?
Ну да, я как-то пробовал вякнуть про головную боль, спасибо, не надо, но сказать это вслух не решился и просто пожал плечами.
- Константин, - комбат вздохнул, - я кадровый военный уже не в первом поколении, я уважаю дисциплину, как ты совершенно правильно понял, но не изверг и не садист. Надо было просто сказать.
- Но.., - начал было я и осекся, кажется я чего-то не догоняю.
- Костя, если ты вспомнил свою выходку с головной болью, то не надо путать глупые попытки мной манипулировать с реальным состоянием здоровья, - он фалангой указательного пальца дотронулся до кончика моего носа, слегка дернул его вверх и улыбнулся.
Майор уже давно ушел в кухню, а я все еще пребывал в шоке: настолько непохожим на себя привычного он был. Нет, я знал, что ночью он другой, что под внешней холодностью и беспристрастностью таится огненный темперамент, но вот чтобы днем раскрыться, позволить маске на секунду обнажить истинное лицо, такого и предположить нельзя было. Улыбка. Черт побери, его улыбка! Искренняя, открытая, она полностью преобразила его всегда отстраненное лицо, и я понял, что никогда уже не смогу воспринимать своего майора как прежде. Те две сущности, которые я так ловко разделил в своем сознании для упрощения собственного бытия, внезапно объединились, это сулило много новых открытий, и понять, плохо это или хорошо, было пока невозможно. Результатом стала горячая волна, которая, пройдясь вниз по позвоночнику, сконцентрировалась в паху. К температуре это не имело никакого отношения.
Вернувшийся через минуту комбат увидел мои полыхающие щеки, сунул в руки стакан теплого молока и решительно направился за градусником. Вот как ему объяснить, что не градусник мне сейчас нужен?! Видимо, что-то такое отразилось у меня в глазах или на лице, и он начал выпытывать в чем дело, что совсем не способствовало успокоению.
- Костя, ты можешь сказать что случилось? – майор сел на постель рядом и заглянул мне в глаза, от бархатного голоса по спине пробежали мурашки и сконцентрировались там же, где и без них все было в огне. - Константин!
Я посмотрел за окно, где было еще почти совсем светло, и, набравшись храбрости, все же выпалил, зная по опыту, что от ответа уйти не удастся, а придумать хоть что-нибудь более-менее правдоподобное звенящее возбуждение не даст:
- А-андрей Витальевич, - заикаясь и на всякий случай зажмурившись, сказал я. – А нам совсем нельзя сексом заниматься?
Изумление, проступившее на лице майора, и хищная улыбка, появившаяся затем на его губах, вызвали панику. Наверное, лучше было бы промолчать. Я отполз подальше и натянул одеяло до самых кончиков пылающих ушей.
- Вообще-то нельзя, - строго ответил майор, но глаза, его обычно ничего не выражающие глаза смеялись. – Но если очень хочется, то можно! – я даже не понял, как он оказался рядом со мной и уже тянул одеяло на себя. – Тебе ведь очень хочется, я так понимаю? – выдохнул он мне в ухо, рукой пробираясь к бугру в трусах.
Я застонал от избытка чувств и повернулся к нему, пытаясь дотянуться губами до его губ.
- Нет, целоваться сегодня не будем, - прошептал он, чуть отстраняясь, - я не хочу ангину, – и перевернул меня на бок, прижимаясь прохладным телом к моему, пылающему жаром.
