«Глаза странного Хенаро ЗЛОВЕЩЕ СВЕТИЛИСЬ, ПОДОБНО ГЛАЗАМ ЗВЕРЯ, РЫЩУЩЕГО ВО ТЬМЕ» (К. Кастанеда, из кн. 7, гл. 17, 488).
«Дон Хенаро следил за мной. Его глаза БЛЕСТЕЛИ, КАК У ДИКОГО ЖИВОТНОГО, пронизывая меня насквозь» (К. Кастанеда, из кн. 4, ч. 2, гл. 5, с. 172–173).
«Ещё дон Хуан упомянул о том, что в сумерках маги очень опасны» (К. Кастанеда, из кн. 2, гл. 17, с. 429).
Вдумайтесь! Энергетическое поле индейских учителей с их дублями — это пси-поле и аура дикого зверя! Всё человеческое и, тем паче, более высшее — Божественное, Просветлённое — в них давно не только подавлено, но и окончательно вытеснено. Они уже — не/люди! В старославянском лексиконе есть ещё такие дополнительные к этому выражения, как «злыдни», «твари». Вот почему толтеки так бездушны и бессердечны не только по отношению к людям вообще, но и даже к своим собственным ученикам и их детям.
В этом смысле не стал исключением и сам Кастанеда, он уподобился своим учителям и стал, как и они, — «звероподобным». Вот, например, какое впечатление он производил на людей в последние годы своей жизни. Один очевидец (участник кастанедовского семинара), впервые увидев Кастанеду (а первое впечатление самое сильное и точное!), пишет о нём:
«Смуглый, слегка обрюзгший, он был похож на старого волка, который, несмотря на то, что уже не может так быстро гоняться за дичью, всё ещё держит в страхе всю стаю» (из кн. Я. Б. Бирсави «Карлос Кастанеда. Закрытый семинар великого мастера. Продвижение к силе», гл. «Несостоявшееся Занятие»).
Таков «дубль».
А теперь о «духовном теле».
Одним из классических примеров воздействия золотого, христоподобного тела на обычного человека является описание Николая Мотовилова, юриста по образованию, которому довелось общаться с преподобным Серафимом Саровским. Жена Мотовилова, Елена Ивановна Мотовилова, передала в 1903 году писателю Сергею Александровичу Нилусу бумаги своего покойного мужа и их содержание стало известным[50].
«Господь открыл мне, — сказал великий старец (Серафим), — что в ребячестве вашем вы усердно желали знать, в чём состоит цель жизни нашей христианской, и у многих великих духовных особ вы о том неоднократно спрашивали… Но они не так говорили, как бы следовало… Истинная же цель жизни нашей христианской состоит в стяжании Духа Святого Божьего…
— Батюшка, — сказал я, — вот вы всё изволите говорить о стяжании благодати Духа Святого как о цели христианской жизни, но как же и где я могу её видеть? Добрые дела видны, а разве Дух Святой может быть виден? Как же я буду знать, со мной Он или нет?.. Я не понимаю, почему я могу быть твёрдо уверенным, что я в духе Божием. Как мне самому в себе распознавать истинное Его явление?
Тогда отец Серафим взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне:
— Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобою! Что же ты не смотришь на меня?
Я отвечал:
— Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз ваших молнии сыплятся. Лицо ваше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли!
Отец Серафим сказал:
— Не устрашайтесь, ваше Боголюбие! И вы теперь сами так же светлы стали, как и я сам. Вы сами теперь в полноте Духа Божьего, иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть.
Я взглянул после этих слов, в лицо его, и напало на меня ещё большее благоговение. Представьте себе в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека, с вами разговаривающего. Вы видите движение уст его, меняющееся выражение его глаз, слышите его голос, чувствуете, что кто-то вас руками держит за плечи, но не только рук этих не видите — не видите ни самих себя, ни фигуры его, а только один свет ослепительный, простирающийся далеко, на несколько сажень кругом, и озаряющий ярким блеском своим и снежную пелену, покрывающую поляну, и снежную крупу, осыпающую сверху и меня, и великого старца. Возможно ли представить себе то положение, в котором я находился тогда?»
В приведённом отрывке святой Серафим не только явил себя светоносным телом, но одним лишь только мысленным побуждением (а не мощным, грубым ударом по спине!) преобразовал в такое же состояние и своего собеседника. Мотовилов при этом не только не испугался и не убежал, а замер в экстатическом восхищении. А далее ещё отчётливее явилось качество энергий золотого, христоподобного тела:
«Что же чувствуете вы теперь? — спросил меня отец Серафим.
— Необыкновенно хорошо! — сказал я.
— Да как же хорошо? Что именно? Я отвечал:
— Чувствую я такую тишину и мир в душе моей, что никакими словами выразить не могу!
— Что же ещё чувствуете вы? — спросил меня отец Серафим.
— Необыкновенную сладость! — отвечал я.
И он продолжал:
— От этой-то сладости наши сердца как будто тают, и мы оба исполнены такого блаженства, какое никаким языком выражено быть не может.
— Что же ещё вы чувствуете?
— Необыкновенную радость во всем моем сердце!
И батюшка отец Серафим продолжал:
— Что же ещё вы чувствуете, ваше Боголюбие? Я отвечал:
— Теплоту необыкновенную!
