Хорошему автослесарю не проблема разобрать автомобиль по частям, хорошему хирургу (а доктор Афян считал себя именно таким) не много сложнее расчленить тело, вырезав то, что годится на продажу. В западных клиниках — очереди из ожидающих донорских органов страдальцев, почка, даже по дешевке, как ни крути, много дороже фары от джипа, даже снаряженной неоном. Спрос рождает предложение. Обстановка, опять же, благоприятствовала. Из года в год движение становилось все оживленнее, страну захлестнул западный автомобильный ширпотреб, а ГАИ оказалась на высоте, наладило продажу водительских прав всем, у кого только залежалась пара сотен зеленых, превратив мероприятие в скоростной заводской конвейер. Скоро смертность и травматизм на дорогах приобрели характер национального бедствия, до которого власть имущим не было никакого дела. Вот бизнес доктора Афяна и капитана Репы и заработал, как швейцарские часы. Михалыч доставлял подходящий материал, доктор препарировал трупы, добытые органы поставлялись, главным образом, в заграничные клиники, не брезгавшие контактами с восточно-европейской мафией. Вставить — это все же не вырезать, тут совсем другой уровень требований к профессионализму и оборудованию, с неохотой признал Афян. Я спросил у него, что он собирался вырезать у Ольки, не зная, зачем мне это понадобилось. Пока он рассказывал, я все больше чувствовал себя в кошмарном сне, начавшимся двое суток назад, когда машина Игоря окончательно вышла из строя. Причем, похоже, всевозможные древние боги и демоны, бездонные шахты и пирамиды, погребенные под толщей горных пород, по ходу дела оказались невинными цветочками, тоже мне, нашел, чего бояться. Кошмар видоизменился, став реалистичнее, и затянулся настолько, что теперь до меня начало доходить — это я раньше благодушно спал, пока меня не разбудили, чтобы я угодил в другую реальность, настоящую, а не то говно, что с утра до ночи крутят по телевизору.
— Нет, я не хотел ничего резать! — запаниковал Афян, в то время как я боролся с искушением задавить его голыми руками. Прервать этот кровавый путь, даром, что он не сам поставил себя на рельсы, ведущие в ад, а это просто обстоятельства так сложились.
— Тогда зачем ты ее купил? — поинтересовался я, уже не пугаясь абсурдности этой фразы, будто мы перенеслись на константинопольский, простите, стамбульский невольничий рынок образца середины четырнадцатого столетия, он стал самодовольным, откормившим нехилую ряшку купцом в феске и дорогом халате, а я — его коллегой из христианской Венеции. Из той самой Европы, куда, очертя голову, так рвется наш не совсем вменяемый президент.
— На перепродажу, — сообщил Афян еле слышно.
— Куда-куда?!!
— Про запас, — мямлил Афян. — Подумал, вдруг, пригодится. Тем более, Репа за нее недорого просил. В разумных пределах…
Махнув на дорогу, я уставился на него, думая, а не пришла ли ему в голову нездоровая мысль слегка меня разозлить. И только через мгновение сообразил, отчего снова, не в первый раз за сегодня покрылся мерзким, липким потом, вечным спутником животного ужаса: он привык. Он просто привык, как привыкают достойные отцы VIP-семейств трахать несовершеннолетних проституток, поскольку внутри у них — две реки, по которым они плывут. И, если в первой дочурке-лапочке пора задуматься, к примеру, о Сорбонне, то за изгибом второй чью-то другую дочурку можно драть в сауне во все дыры и до потери пульса, ужравшись с дружками Hennessy, и пробки, что называется, в потолок. Утерев испарину, я спросил его, кем были бандиты, одному из которых я проломил затылок. Странно, как я не поинтересовался этим сразу, ведь Обваренный не шел из головы, клещом засел в подсознании. Он был не просто опасен, он представлялся откровенно зловещим персонажем, как образ из кошмара, от которого вы и, проснувшись, не можете отойти до обеда. А ведь я и не просыпался вовсе. Глянув на осунувшуюся физиономию Афяна, без труда догадался, он испытывает практически те же чувства. И, обомлел.
— Кто он?
— Он страшный человек, — пролепетал Афян, серея. — А тот парень, что с ним был — его племянник…
— Племянник? — вяло переспросил я, подумав: то-то они показались мне похожими, пробудив ассоциацию с участием двух моделей терминатора, недавно сошедшей с конвейера и б/у, но еще вполне работоспособной, то есть смертоносной…
— Он его с самого пацанячества растит, — пояснил Док. — Брата Леонида Львовича лет двадцать, как ухлопали. Серьезный был человек, авторитет, весь ЮБК вот так вот держал… — вероятно, забывшись, Артур Павлович продемонстрировал мне свою впечатляющую кулачину, поросшую густой шерстью цвета воронова крыла. Поймал мой взгляд, разжал пальцы и быстренько спрятал лапищу. Продолжил прежним, заискивающим тоном, словно задался целью пробудить во мне сострадание к несчастному юному сиротке, которого я так жестоко обидел. — Как брата его убили, даст Бог память, в восемьдесят девятом, если не путаю, сноха Леонида Львовича ноги сделала, только ее и видели, шалаву бессовестную. Вот он мальцу и остался, и за отца, и за мать…
