Я проспал почти целый день. Позвонил Филипп и подтвердил мою догадку: нулевая группа крови, резус отрицательный. В полумрак моей комнаты доносился шум машин с Аугустен-анлаге и крики играющих детей. Мне вспомнилось детство и это особое состояние в дни болезни — желание играть во дворе вместе с другими детьми и в то же время блаженное чувство собственной слабости и тепло материнской ласки. Я вновь и вновь убегал от грозно пыхтящей за спиной овчарки и ее хозяев, Силы и Терпения. Задним числом я переживал сейчас страх, который вчера не успел прочувствовать, поскольку все произошло слишком быстро. В моем лихорадочном сознании роились фантазии на тему убийства Мишке и мотивов Шмальца.
К вечеру мне стало легче. Температура спала, и, несмотря на слабость, я с удовольствием поел говяжьего бульона с лапшой и овощами, приготовленного Бригитой, а потом выкурил сигарету. Как же мне быть дальше с делом Мишке? Убийствами должна заниматься полиция, и даже если РХЗ предаст забвению вчерашний инцидент, что я вполне мог себе представить, на заводе мне уже никто ничего больше не расскажет. Я позвонил Нэгельсбаху. Они с женой уже поужинали и сидели в мастерской.
— Ну конечно приезжайте! Можете тоже заодно послушать «Гедду Габлер». Мы уже добрались до третьего акта.
Я повесил на дверь записку, чтобы успокоить Бригиту, если она еще раз соберется навестить меня, и поехал в Гейдельберг. Поездка оказалась довольно утомительной: моя заторможенность и скорость автомобиля постоянно вступали в противоречие друг с другом.
Нэгельсбахи жили в одном из пфаффенгрундских[115] деревенских домиков двадцатых годов. Сарай, первоначально предназначенный для кур и кроликов, Нэгельсбах превратил в мастерскую с большим окном и яркими лампами. Вечер был прохладным, и в шведской железной печке горело несколько поленьев. Нэгельсбах сидел на высоком табурете наподобие тех, что можно видеть у стойки бара, перед большим столом, на котором рождалась копия дюреровских «Рук молящегося» из спичек. Его жена, устроившись в кресле у печки, читала вслух. Эта идиллия предстала моему взору, когда я прошел через заднюю калитку прямо к мастерской и, прежде чем постучать, заглянул в окно.
— Боже мой! На вас же лица нет! — Фрау Нэгельсбах усадила меня в кресло, а сама присела на скамеечку.
— Похоже, вам здорово приспичило, если вы приехали в таком состоянии, — сказал Нэгельсбах. — Ничего, если жена останется здесь? У меня от нее нет тайн, даже служебных. Все эти запреты на разглашение служебной информации — это не для бездетных супругов, у которых никого нет, кроме них самих.
Пока я рассказывал, Нэгельсбах продолжал работать. Он слушал не перебивая. Когда я закончил, он немного помолчал, выключил свет над верстаком, повернулся к нам на своем табурете и сказал жене:
— Объясни господину Зельбу ситуацию.
— Возможно, полиции удастся, располагая вашей информацией, получить ордер на обыск старого ангара. Возможно, там еще находится «ситроен». Правда, уже без каких бы то ни было особых отличий от других таких же машин — без зеркальной фольги, без смертельного триптиха, который вы, кстати, очень живописно представили в своем рассказе. Полиция допросит нескольких охранников, вдову Шмальца и кого вы там еще упоминали?.. И что это даст?
— Вот именно. Я, конечно, могу попросить Херцога, чтобы он пустил в ход свои связи со службой охраны РХЗ, но это мало что изменит. Да вы и сами это знаете, господин Зельб.
— Да, я в своих рассуждениях тоже пришел к этому печальному выводу. Но я все же надеялся, что вам, может быть, что-нибудь придет в голову, что полиции, возможно, еще удастся что-нибудь сделать, что… Ну, в общем, не знаю, на что я там еще надеялся. Во всяком случае, мне трудно было смириться с тем, что дело так и закончится ничем.
— У тебя есть какие-нибудь соображения по поводу мотива? — Фрау Нэгельсбах повернулась к мужу. — Может, мотив подскажет какое-нибудь решение?
— На основании того, что нам известно, я могу только предположить, что у них там получилась какая-то нестыковка. Примерно так же, как в этой истории, которую ты мне только что читала. У РХЗ проблемы с Мишке, и это им все больше отравляет жизнь. И вот какой-нибудь начальник говорит: «Так, мне это уже надоело!» Его подчиненный, испугавшись, говорит своему подчиненному: «Сделайте наконец что-нибудь, чтобы этот Мишке от нас отстал! Придумайте что-нибудь!» И тот, кому он это говорит, желает показать свое рвение и дает нагоняй своим подчиненным, требуя найти эффективное решение, пусть даже экстраординарное. И в конце этой длинной цепочки кто-нибудь решает, что от него требуется убрать Мишке — ни больше ни меньше.
— Но ведь старик Шмальц уже был на пенсии! Его-то это все не касалось, — возразила фрау Нэгельсбах.
— Трудно сказать. Я знаю многих коллег, которые даже после ухода на пенсию чувствуют себя полицейскими.
— Не приведи господь! — воскликнула она. — Ты-то, я надеюсь, не собираешься…
