Он не отвечает. Лишь улыбается, как экспонат музея восковых фигур. Он провернул много сделок и знает, что сейчас владеет ситуацией. А еще знает, что в бизнесе молчание нередко ведет к успеху. Знает, что сейчас все слова на свете разбиваются и исчезают, словно волны, внутри написанного несмываемыми чернилами числа: два миллиарда триста миллионов. Когда от таких чисел голова идет кругом, другие аргументы не нужны. Богатые люди умеют убеждать.
Повисает молчание. Жара становится невыносимой, но он ее не замечает.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я недоверчиво.
– Фабио, – отвечает он, нарочно не называя фамилии: он уже считает себя моим другом.
– Осторожно, Фабио, по твоим мокасинам за миллион двести тысяч лир карабкается таракан.
Он не смотрит на мокасины, не перестает мне улыбаться, лишь, ничуть не испугавшись, еле заметно подергивает ногой, а таракан невероятно послушно соскальзывает с его дорогого носка – я-то считал этих насекомых бессмертными и несгибаемыми.
– Откуда ты знаешь Альберто Ратто? – спрашиваю я.
– Много лет назад мы были в одной компании, – говорит он открыто. И прибавляет: – Должен уточнить, что это была компания порядочных людей, что бы о них ни говорили.
То, что он врет, не скрыть, как длинный хвост гигантского муравьеда.
У него такие белые зубы, что солнечный луч, неизвестно как проникший из окна в столовую, отражается от резцов и лупит мне прямо в глаза: я ничего не вижу и, к великой радости Архимеда, любившего поджигать корабли, рискую загореться.
Не знаю, что делать. Стою как дурак, а у него на лице застыла улыбка – кажется, что завод кончился, нужно потянуть за веревочку, чтобы кукла снова задвигалась. Похоже на музыкальную шкатулку. Мелодия доиграла, он ждет ответа. Но я не хочу так быстро дарить ему очередную победу, у этого ферзя их и так было много, а у меня – ни одной или вроде того.
Выхожу из ступора:
– Ну что, сварю кофе?
Он отвечает мгновенно, смеясь:
– Я про кофе сказал просто так. Вообще-то я его не пью.
– Тогда стакан воды из-под крана?
– Спасибо, мне не хочется пить.
– Всем хочется в такую жару.
– Жару? По-моему, умеренный климат.
– Ладно. Тогда, может, ты мне кое-что дашь? У тебя, случайно, не завалялось несколько граммов кокаина, а то мне вдруг захотелось.
– Мне очень жаль, но я не употребляю наркотики, – ответил он, ни капли не удивившись.
– А что доставляет тебе удовольствие? – интересуюсь я.
У него, разумеется, готов ответ.
И он выпаливает:
– Я сам.
Не будь моя голова расплавлена жарой, я бы мог догадаться.
Снова тупик. Ничто его не берет. У него все разложено по полочкам, разговаривать с ним бесполезно. Он словно толкает речь на митинге, но при этом совершенно спокоен. Двигается от одной цели к другой. Я совершенно растерян: у меня в жизни никогда не было цели, кроме цели заработать на следующий день, не причинив никому особого вреда. Придется опять сменить тему.
– Покажи-ка чек, – прошу я.
Не успеваю я договорить, как он его мне уже протягивает, этот бандит с Севера стоит одной ногой в будущем, из-под рукава пиджака появляется манжета рубашки – я вижу золотые запонки неслыханной красоты. И тут он делает нечто, что вынуждает меня капитулировать.
Он ловит мой взгляд.
Читает мои мысли и говорит:
– Хочу подарить тебе эти запонки, знаю: они тебе нравятся.
И, не дожидаясь ответа, снимает их.
Я беру, невольно испытывая благодарность. Верчу их в руках с дурацкой улыбкой. А когда поднимаю глаза, вижу, что он пристально смотрит на напоминающие космический корабль часы и говорит еле слышно:
– Если мы хотим провести последние минуты уходящего года в Италии, нам пора.
Италия. Легкомыслие поднимается во мне, как поднимался бензин, который мальчишкой я высасывал шлангом из баков чужих мотоциклов. Я гляжу на этого серьезного мужчину, неподвижного, словно памятник на площади провинциального города. Тщеславного, как красавицы-коровы, стоящие на обочинах дорог, среди австрийских полей.
А потом произношу три слова, которые в очередной раз меняют мою жизнь:
– Я соберу чемодан.
Он говорит:
– Как хочешь. Но я позволил себе приготовить для тебя в самолете полный гардероб, подобранный на твой вкус.
Я оживляюсь, как малое дитя:
– Мелкая клетка?
– Четыре. Еще два костюма – гусиная лапка, один серый в мелкую красную полоску, один в голубую полоску, – быстро говорит он.
Этот пройдоха разбирается в одежде. Пытаюсь его подловить:
– А твид?
– Я позволил себе выбрать донегал[54].
– Отлично, – говорю я, содрогаясь, словно в оргазме.
– Еще я позволил себе заказать визитку[55].
– Ты не ошибся, – говорю я примирительно.
Однако страшное подозрение, что он все-таки не разбирается в моде, крутится у меня в голове, и я уточняю:
– Прости, а как ты узнал размеры?
Его не проведешь.
– Ратто велел снять с тебя мерки, когда ты однажды задремал у него в конторе.
Этот чертов миллиардер твердо знает, что и как положено делать. Ничего не попишешь. Лучше следовать за ним. Иначе он последует за мной, тут уж мне будет худо.
Двигаюсь дальше по списку необходимых расходов и неожиданно выпаливаю:
– Я четыре года не трахался. Можешь с этим помочь?
