Он дает понять, что это вообще ерунда:
– Даже не беспокойся…
– Что ты имеешь в виду?
– Ты не представляешь, кого я намерен тебе предложить в качестве будущей спутницы.
– Знаешь, я избалованный. К тому же я привык к Манаусу, а здесь эстетика на высочайшем уровне. Почти как в раю.
– Точно, – говорит он. – Тому свету до Манауса далеко. Но ведь ты знаешь, что и Италия не хуже. А в Италии я как фараон. Если тебе не понравится, знай, что за годы твоего отсутствия в Италию началась самая настоящая миграция из Восточной Европы, ты даже не представляешь, что это за тип красоты. Ледяные тигрицы.
– Нечего строить из себя умника, – говорю я. – Я много раз бывал в Будапеште. А потом завоевал Польшу.
Он смеется:
– Все это в прошлом. Я говорю о Таллине, Риге, Вильнюсе.
– Странные имена у этих девушек. – Я сажусь в лужу.
Признаюсь, в географии у меня большие пробелы. А виновата во всем эта дура, учительница средней школы. Она любила пить в восемь утра кофе с анисовым ликером, а не пыхтеть над учебниками.
Фабио, у которого в голову загружен атлас мира, улыбается и поправляет меня:
– Это не имена, это столицы Эстонии, Латвии и Литвы. Девчонки оттуда. С ними ты не как в раю, а просто в раю.
– Посмотрим на этот рай, – говорю я и прибавляю: – Возьму зубную щетку.
Тут даже он понимает: было бы смешно сообщать мне, что на борту самолета меня ожидает новая зубная щетка. Поэтому он сидит молча. Пока что.
Чуть позже я пытаюсь найти в просторной спальне частного самолета Фабио хоть одну книжку. На тумбочке – целая коллекция спортивных журналов. Печально. На комоде прошлого века – журналы о винах. Покажите мне гомика, который признается, что ничего не понимает в вине, и я вам отдам все, что у меня есть. За спинкой кровати – там, где у итальянцев обычно распятие, у него вымпел знаменитой команды «Формулы-1». Если это ирония, я такого за свою не очень короткую жизнь пока не встречал. Валяюсь на постели, наряженный в габардин. Примерил костюм, чтобы понять, не наврал ли он мне про костюмчики по размеру. Нет, не наврал. После многолетних мучений я вспомнил значение слова «свежесть» благодаря работающему кондиционеру. Лежа на постели, я смотрю в иллюминатор и вижу внизу Бразилию – дельту Амазонки шириной сто километров. Похоже на море, хотя это река. Наверное, Бразилия слишком велика для меня. Ее невозможно завоевать до конца. Теоретически послезавтра я вернусь сюда, в убогую квартирку с держащимися на честном слове занавесками, которые меня уже достали, и двумя или тремя миллиардами лир – для Бразилии это так много, что я даже не представляю, куда их девать, при одной мысли об этом голова идет кругом. На самом деле в глубине души я понимаю, хотя и не хочу признавать, что веселое приключение закончилось. Прошло двадцать лет. Я возвращаюсь в Италию, и не только ради мешка денег и восемнадцати отлично сшитых костюмов. И не потому, что хочется петь. И не из-за тоски по дому. Я возвращаюсь, потому что это лучшее, что я могу сделать.
Потому что проходит время, и запал иссякает.
Здравствуй, новая жизнь. Все по новой. По телу пробегает волна довольства, что тут скрывать. Я встаю и выхожу в другое помещение. Сейчас подойду к малышу Фабио и скажу, что больше в Бразилию не вернусь. А он, не дожидаясь, пока я открою рот, сделает мне предложение, от которого не отказываются. Вокруг все блестит, никого нет – пусто. Один Фабио сидит напряженный, словно на защите диплома. Уставился в иллюминатор. Серьезный, задумчивый. Повернулся ко мне спиной. Тишина, вдалеке слышен шум моторов. Он смотрит наружу. Чувствует мое присутствие и, не оборачиваясь, с интонацией тосканского аристократа, сразу переходит к делу:
– Не хочешь поработать у меня? Платить буду сорок миллионов в месяц.
Я почти механически сглатываю. Любопытно, что, по его мнению, я умею? За что он готов вывалить столько денег?
Не выдерживаю и спрашиваю:
– Фабио, что я должен делать, чтобы заслужить такую зарплату?
А он отвечает грустно-прегрустно:
– Ничего. Иногда будешь петь для меня, иногда – в одном из моих домов.
– И все? Найми за такие деньги Синатру.
– Синатра умер.
– Правда? Ну, за такие деньги врачи тебе его воскресят.
Он смеется. Но все равно ему грустно. Словно у него вечный траур. Словно он постоянно недоволен самим собой. Нормально, если твоя конечная цель – стать Господом Богом. В подобных случаях каждые три минуты накапливается целая куча поводов для недовольства. Как мусор в больших городах.
Вконец убитый печалью, он говорит:
– Я хочу, чтобы ты не только пел мне красивые неаполитанские песни. Я хочу, чтобы ты стал моим другом.
У одиночества тысяча оттенков. Но случай Фабио – тайна, недоступная людям. Сколько раз все мы жаловались на то, что одни на свете? Но это ничто по сравнению с высокими горами, с пиками одиночества, среди которых обитает наш Фабио.
Поэтому он не одинок. Не совсем. Ему кажется, что все его бросили. А это уже другая история.
