Я окликнул ее:
— Что случилось?
— Мышь… — (Мне показалось, что она задыхается.) — Огромная мышь.
Я проследил за ее взглядом. Из-под раковины на нас смотрела «соседка».
— Эй, — обратился я к мышке, — исчезни.
Та склонила голову набок. Может, показалось? Однако через мгновение мышь исчезла, словно вняв моей просьбе.
Девушка рухнула на татами как подкошенная. Я поднялся, обошел ее и обнял за плечи. Хрупкие плечики мелко вздрагивали — вверх-вниз. По лицу градом струился пот.
— Что с тобой? Ты в порядке?
Из груди Мари с шумом вырывались хрипы, будто кто-то выворачивал наизнанку ее легкие. Наконец она сдавленно прошелестела, что все в порядке.
— Не любишь мышей?
В ответ снова шелест:
— Мерзость.
— У тебя с ними связано что-то неприятное?
— Однажды они меня чуть не загрызли.
— Чуть не загрызли?!
Судорожно выдохнув, она кивнула, показывая, что все в порядке, и поднялась на ноги.
— Я тогда была совсем маленькой, — ответила она, потягиваясь; кажется, к ней понемногу возвращалось самообладание.
Сжав в руках чашку с молоком и поминутно озираясь по сторонам, она начала рассказ.
Ей тогда было года три. Как-то ночью, во сне, она почувствовала дикую боль в щеке. Боль была такой сильной, что ей даже показалось, будто лицо сейчас рассыплется на кусочки. Девочка проснулась в слезах. Совсем близко, буквально в сантиметре от подушки, она увидела крупную мышь. Затаив дыхание, ребенок с ужасом наблюдал, как грызун надвигается на нее. Мышь тоже смотрела на девочку. Отвратительная мышиная морда была вымазана кровью. Притаившись, девочка с ужасом взирала на происходящее. Внезапно мышь улыбнулась. Растянула окровавленную пасть и страшно осклабилась. Девочка не могла издать ни звука. И тут мышь напугал громкий возглас отца. Грызун дернулся и отвернулся. Девочка с облегчением вздохнула, но не тут-то было. Мышь снова обернулась к ней и, не обращая внимания на угрозы отца, еще раз оскалилась в улыбке. Казалось, она насмехается. В это мгновение девочка четко расслышала мышиный голос: «В следующий раз я непременно тебя загрызу».
— Хоть я и была совсем малышкой, — Мари подняла на меня глаза, — до сих пор в мельчайших подробностях помню ту картину. И мышиный голос помню. Позже, когда я выросла, отец рассказал, что мое лицо было перепачкано в крови. Значит, мышь едва не загрызла меня. И непременно загрызла бы, если бы не отец.
Что я мог на это ответить? Добавив, что на лице с тех пор остался шрам, она повернулась ко мне щекой:
— Вот, смотри.
Вблизи ее кожа казалась еще более гладкой, и даже при ярком свете я не смог разглядеть ни одной отметинки.
— Похоже, нет у тебя никакого шрама.
— Есть!
Внезапно она схватила мою ладонь и провела ею по щеке, желая, чтобы я непременно нащупал невидимый шрам. Кожа ее была чуть влажной и горячей. Но никакого шрама я так и не заметил, под пальцами я чувствовал лишь упругую гладкую девичью кожу.
— Вероятно, шрам остался с внутренней стороны, — сказал я примирительно, — мышиная травма.
— Да, мышиная травма, — подтвердила она.
— Та или иная травма есть у каждого из нас, но о мышиной травме я слышу впервые.
Она тихонько спросила:
— Мышь больше не выйдет?
— Не выйдет, — соврал я, — у нее такая традиция: выходит строго раз в три дня.
Приложив руку к груди, она призналась, что все еще боится. Затем тихонько спросила:
— Можно мне еще молока?
Я встал. Подогрел молоко в кастрюльке. Когда я вернулся с горячей чашкой, Мари выглядела странно. Что-то в ней неуловимо изменилось. Сейчас она казалась рассеянной. Взор ее блуждал где-то далеко. Я устроился на татами напротив, и ее взгляд медленно переместился на меня. Обхватив чашку двумя руками, она хрипловато пробормотала:
— Если честно, до сегодняшнего утра я была у отца. Все эти дни. В том самом доме, где однажды увидела мышь.
— А где твой дом?
— Полтора часа на поезде от Центрального вокзала, в другом большом городе. Не хочу говорить название.
— Почему ты вернулась домой?
— Папа умер. Покончил с собой. Повесился прямо в комнате.
Я молча взглянул на нее.
— Несложно догадаться, почему он это сделал, — пробормотала Мари. Она попыталась рассмеяться, но ей не удалось. — Выслушаешь?
Я не ответил. Это было бессмысленно. До меня ей сейчас нет никакого дела. Она говорит сама с собой.
— Я расскажу тебе одну вымышленную историю. Выслушаешь?
Я кивнул, но она вряд ли заметила.
