А вышло все вот как. Сначала ее распалили всевозможными упреками и разоблачениями. Потом довели до белого каления, так допекли, что она стала как воск, из которого можно лепить что угодно. Однако продолжалось это недолго. Только до того момента, пока старая грешница не сообразила, что единственная для нее возможность оборониться от нападающих — опять спрятаться под личиной, укрыться среди декораций. То есть напустить туману, всячески скрывая подлинную свою суть, играть роль, используя многочисленные внешние приемы: усмехаться, растягивать губы в невинной улыбке, от которой люди обычно морщатся, или выразительно изгибать черные как смоль и действительно очень красивые брови, точно изумляясь чему-то. Эти тайные ухищрения свойственны, должно быть, всем, у кого есть торгашеская жилка. Свойственны они были и Христе Плютихе, матери Марийки-зоотехнички, «нашего солнышка», той самой Марийки, которая нынче привлекла внимание Данила.
В колхоз Плютиха вступила все-таки в первой пятилетке, но уже после внезапной смерти матери. Плютиха обобществила свою темно-серую кобылу Дамку, которая до того бог весть сколько таскалась по ярмаркам, обобществила хомут с ременной супонью, утыканные гвоздями, но уже потертые шлеи, две уздечки с вожжами, дугу и прочее, что надобно для одноконной упряжи. Возок — легонький шарабан — отдала не сразу и лишь после того, как ее пообещали поставить приемщицей на молочном пункте. Работала Христя с первых же дней хорошо: ежедневно набирала в пробирку молоко и выливала его в чистые пузырьки с наклейками, чтобы проверили на жирность. В конце каждого месяца честно, до копеечки рассчитывалась с хуторянами деньгами и пахтой. Люди теперь не осуждали Плютиху, даже относились к ней вполне терпимо, тем более что под праздник, ну например, накануне святок, когда позарез нужны дрожжи, уж у кого-кого, а у нее-то (или с ее помощью) обязательно ими разживешься (мокловодовцы, правда, тогда еще употребляли и свои домашние, с хмелем). Да, у Плютихи всегда можно было достать и дрожжей и нелинючей краски, которая так хорошо ложилась на полотно и на другую материю.
Данилу частенько приходится встречаться с теткой Христей по работе. Она иногда называет его «зятьком», на что Данило дипломатично не реагирует, промолчит, и все, на том разговор и кончается. Но однажды они пустились в воспоминания. Вспомнили и Федора Баглая, Данилова отца. Видно, очень нравился он Христе, недаром она знала о нем даже больше, чем Данилова мать, Хтодора, дочь перевозчика Самуся, товарка Христина по девичеству.
Данилу было неприятно думать о взаимоотношениях своего отца с теткой Христей. Он не хотел строить никаких догадок: только начни гадать да прикидывать, и получится, что отец мог и полюбить Христю. И что она, женщина с торгашеской жилкой, могла стать его, Данила, матерью. Но не исключено, что все было наоборот: чернобровая красавица добивалась любви Федора Баглая, а ему было не по нраву это назойливое ухаживание, и ее красивые, знаменитые на весь хутор брови не производили на него никакого впечатления. Впрочем, и теперь, когда Плютиха, случается, изогнет их дугой, ее лицо делается каким-то очень обыкновенным, будничным и неприятным. Мало того — приобретает фальшивое выражение, а уж это, конечно, никак не могло нравиться человеку с открытым сердцем, каким знали на хуторе активиста Федора Баглая. А в девичестве да смолоду Плютиха слишком часто круто изгибала брови, особенно когда торговала на ярмарках, когда голосом, мимикой и жестами завлекала покупателей, прямо-таки умоляя их купить ее тугие бублики с маком, нелинючие краски, ленты для кос, бусы, прочие мелкие украшения, которые столь необходимы всякой женщине, да и в быту могут пригодиться. Наверное, именно из-за своего неудачного кокетства, из-за того, что не сумела покорить молодого вертепника, Христя — позднее Христя Романовна, — чтобы насолить ему — ведь он был агитатором! — долго не вступала в колхоз. Нашла случай отомстить Федору Баглаю за свою уязвленную гордость! И все же — некуда правду деть — всему хутору известно, что однажды, в критический момент («при последних немцах»), бублейница очень помогла активисту Баглаю; это тоже помнят благодарные мокловодовцы.
— Передай, Данило, матери, чтобы не мешкала, поскорее шла караулить скотину, — как-то несмело, словно после долгих колебаний, сказала зоотехничка и все смотрела на пастуха, ожидая, пока он откликнется.
Прошло немало времени, вполне можно было бы ответить, однако Данило не поднимал глаз, будто не слышал. Нет, он молчал не нарочно. Данило ничего не имел против Марийки и не думал унижать ее. Но как раз в эту минуту ему очень не хотелось говорить: ведь его голос подхватит эхо, звуки задрожат в воздухе, и молодая Плютиха по одним лишь этим звукам поймет, как холодно он к ней относится. Данила почему-то всегда раздражает, когда он видит Марийкины красивые, черные как смоль брови, раздражает, когда она изгибает их дугой на своем белом-белом лбу. Точно такими же бровями хвасталась в молодости Плютиха, кокетничая с его, Данила, отцом.
