Сначала Нимальс ехал по Глубокому тракту в сторону Василова брода, затем полем, по тальнику, по холмам. Через полверсты начиналась ярмарочная площадь, и Качан сам поворачивал направо, в песок, где, как в воде, терялся след его много топтавших землю копыт и тележных колес. Качан пытался бежать рысью, но сил у него хватало только для того, чтобы часто-часто перебирать ногами в сыпучем песке.
Доехав до водяной мельницы с новыми крыльями (старые кто-то обломал перед самым приходом немцев), Нимальс слезал с возка и, закинув вожжи на колышек, поднимался пешком на крутой Попов бугор. А Качан сам останавливался где нужно и стоял как вкопанный. На гребне крутого бугра Нимальс был виден во весь рост; потом его силуэт переламывался о линию горизонта и тут же исчезал, провалившись по другую сторону бугра.
Лаврин сидит неподвижно в задке на сене и радостно смотрит на горизонт, смотрит туда, где он не был, и неизвестно, будет ли когда-нибудь, но ему хочется знать, что ́там, за Качалой, куда они едут, что за Днепром, в Киеве или хотя бы в Чигирине; они с ребятами собирались плыть на лодке в Чигирин, чтобы увидеть Замковую гору, а потом пройти по Тясмину до Суботова, посмотреть Богданову церковь и Три Криницы. Куда ушел отец, Лаврина не интересует: об этом говорят в селе, так что он знает. Не впервые приезжают они именно на это место, не впервые уходит отец. У брода через Сулу Качан останавливается, и отец слезает с возка. Причем никогда не берет с собой сына: у него с батраком-мельником Машталиром свои секреты. Лаврин знает, что через несколько минут после того, как отец скроется по ту сторону Попова бугра, он со страхом ступит на качающийся мостик в одну доску, повисший высоко над водой между берегом и первым большим байдаком, а потом кликнет Санька Машталира, очень сильного и жестокого человека, единственного в Мокловодах, кто за все годы ликбеза так и не научился толком ни читать, ни писать, и они с ним долго будут сидеть, ведя «секретные разговоры».
Вволю наглядевшись на тамошнее, далекое, и на то, что вблизи, — буйно разросшиеся осокори, тополя, вербы, — Лаврин обращает внимание на понуро стоящего Качана. Ему делается жаль, что конь — бессловесный, не понимает человеческого языка. Иначе он научил бы его спасаться от жестокости людей — это прежде всего, а потом — защищаться от мух, которые так докучают ему, лезут в ноздри, в полуприкрытые глаза. Лаврин посоветовал бы Качану бежать домой, на луга по ту сторону Днепра. Там бродят примчавшиеся со всех сторон лошади: они освободились от войны и насилия. Люди не ловят их, не бьют: они одичали, их боятся. А Качан, глупая тварь, пошел на отцовскую приманку — картуз овса или, может быть, ломоть хлеба, и вот, изволь, — во рту удила… Вообще война — дело зверское, не человеческое. Не будь ее, и дядько Федор Баглай, возможно, как-нибудь ужился бы с отцом.
А коли по правде, то, как поговаривают, отец не приманивал и не ловил Качана, хотя и умеет это делать, Качан — Прижатые уши не позволил бы себя поймать: он хоть и нем, но не глуп. Его подарили отцу, леснику Нимальсу, за хорошую службу оккупанты-единоплеменники или просто отдали, чтобы ему легче было выполнять свои обязанности. И берданку с патронами дали, и бинокль, и шинель, которую отец надевает, только когда едет на Качалу, на свой участок, когда направляется к дядьку Баглаю, чтобы проверить, как у него да что.
— Ты попаси Качана, а я схожу к Баглайчику, к диктатуре голопузой, покалякаю о власти, — сказал однажды отец сыну.
Якоб Францевич Нимальс взял у немцев патроны и бинокль, чтобы караулить активиста Федора Лукьяновича, и ни на день, ни на час, начиная с ранней весны сорок третьего года, когда через Мокловоды проехали за Днепр партизаны, не забывал о возложенной на него миссии. Гнал рыжего коняшку и в дождь, и в жару, и по воскресеньям, и на троицу, и на рассвете, и поздно ночью. Нимальс честно выполнял свои функции. Делал это с удовольствием, с радостью, круглосуточно. Лишь на короткое время — несколько часов, не больше — поручал наблюдение своему верному подручному Саньку Машталиру.
— Ты попаси Качана, а я схожу к Баглайчику… потолкую о мельнице, — сказал он сыну в другой раз, имея в виду водяную, что на Быстрянках.
Вот это-то в первую очередь и возникло в памяти Лаврина, когда он очнулся после горячки и торопливо, запинаясь, начал рассказывать о себе Люде. А оставшись один, занялся исследованием своего прошлого, рассматривал его вблизи, разглядывал со всех сторон и, как умел, размышлял о нем.
Труднее всего было разобраться с мельницей. Лаврин хотел понять, что такое был нэп, когда отцу разрешили построить водяную мельницу с крупорушкой, с вальцами. Возражали, правда, против того, чтобы он нанял Санька Машталира, — дескать, работайте сами… Но скоро отменили разрешение, и активисты Прокоп Лядовский да дядько Федор Лукьянович обобществили мельницу, она стала колхозной. При немцах ее отдали отцу, и теперь они с Машталиром (Фалимона убили) мелют на ней отборное зерно: «великому рейху и его доблестной армии» нужна крупчатая мука.
