Я невольно вспомнил рассказ Васила о водолазах. Они все-таки приезжали в Мокловоды, и их приезд произвел впечатление на всю округу. Три дня ходили за ними люди по оврагу, а уж хуторские ребятишки вообще не отставали ни на шаг. В первые два дня водолазы часто спускались к затонувшему пароходу, с которого Санько Машталир будто бы таскал флотские бескозырки, казенные рубахи с клеймом на спине, добротные башмаки с металлическими пистонами для шнурков. К затонувшему пароходу подвязали с боков металлические бочки, и он всплыл на поверхность. Коротенький вертлявый буксирчик подхватил его за канат и поволок вниз по Днепру. Водолазы уважили просьбу Васила Дымского и проехали на моторке до того места, где, по слухам, были утоплены колокола с Дубровской церкви. Васило варил водолазам уху из ершей, а они надевали блестящие костюмы, цепляли к своей удобной обуви чугунные грузила — ведь тут особенно быстрое течение — и, приладив все необходимые принадлежности, как водяные из сказки, прямо с косы шагали в воду, мало-помалу скрываясь в волнах… Затем они появлялись, стоя до плеч в воде, и немного погодя снова ныряли. Так продолжалось, должно быть, часа два, однако обнаружить что-либо им не удалось.
На том дело и кончилось бы; вероятно, решили бы, что колокола засосало илом, песком, а может, течение унесло их вниз, далеко от этого места. Но не могло же унести, засосать церковь, хотя бы и одноглавую, а ведь она почти на глазах хуторян свалилась в реку! Да и прошло с тех пор всего лет двадцать с небольшим. Еще совсем недавно река подмыла фамильное кладбище дубровского попа Антоновского, находившееся в одной ограде с церковью…
Василу не хотелось верить водолазам, к тому же жаль было разочаровывать дотошного Данилка. Васило выпросил водолазный костюм и сам долго шарил по дну. Вышел бледный, задыхающийся, и хотя по-прежнему не верил, что колоколов и церкви в реке нет, однако вторично не решился идти под воду — сердце зашлось, едва отдышался.
Неудача не на шутку обозлила Санька Машталира, который все три дня ни на шаг не отходил от водолазов. Он разделся, оставшись в одних подштанниках, несколько раз неизвестно зачем пощупал воду пальцами ног, прошел немного вниз по руслу, окунулся и наконец, перекрестив свою впалую и длинную костлявую грудь, влез в лодку и прыгнул с нее в воду. Первый раз долго не появлялся на поверхности, а потом, сколько ни выныривал, постоянно что-то выносил: толстые, как будто сегодня выброшенные дверные занавеси, куски жести, позеленевшие дверные ручки, подсвечники, чаши, доски, цепи и цепочки, посуду, иконы, бутылки и бог весть что еще. Не было только ни крестов, ни колоколов. Во всяком случае, так утверждал Санько Машталир, а в таком деле Васило Дымский ему доверял… Не было, и дело с концом.
И все-таки Василу, проживи он хоть две жизни, не удастся доказать людям, что он не топил колоколов и не присваивал церковного креста. А что касается того, будто над Посульем витала белая тень Христова, так это и вовсе враки, выдумка мокловодовских старух. Слишком долго кружила тень Христа над Мокловодами, выслеживая Прокопа и Васила. А не найдя их, Иисус якобы вознесся на небо и наслал на посулян тягчайшую кару — положил изгнать их из этого райского уголка земли, вот и началось переселение…
Учитывая этакий разброд в душах хуторян, Васило и взял было к себе на квартиру племянницу Олену Кабачкивну, как только она здесь появилась: дескать, поживем-ка вместе; Олена — девушка рассудительная и, говорят, довольно-таки ученая, приехала описывать всю эту переселенческую одиссею. Однако Олена очень редко ночевала у Дымских, а все дни проводила в плавнях. Данилко тянулся к ней, не раз ходил за реку к рубщикам, добирался до Яцюковой лощины, где располагался их лагерь, узнавал среди других Олену в ее неизменном голубом платочке, даже отваживался есть с нею из одной миски, разговаривал, но, конечно, какой уж там был разговор на людях, ведь Данилко застенчив. Тянулся он к Олене и постепенно начинал кое-что соображать. Ему как-то очень шло думать, особенно когда он сидел над Сулой в том месте, где быстрое течение подмывает берег и в воду низвергается песок вместе с гравием, камнями, гробами; речной поток делается мутным и уносится за Дубровье, чтобы никогда больше не возвратиться…
В той стороне, где были развалины ветряной мельницы, страшные развалины, которые словно бы настороженно ожидали чего-то, кто-то упрямо точил косу. Было странно слышать тонкое позванивание стали в кладбищенской тишине. Зачем человеку коса на ночь глядя? Да хоть бы и к завтрашнему утру? Разве что, лишившись разума, начнет косить бурьян, который стоит тут сплошной стеной, которым зарос весь берег?.. Впрочем, там, откуда доносилось позвякивание, не росло ничего, именно там начиналась длинная, узкая желто-белая полоса наносного песка.
