Осторожно шел босиком, пробираясь сквозь заросли колючей травы, распугивая треском сушняка боязливых ящериц, лягушек, а может, еще и ужей и гадюк. Мне лень было выходить на знакомую дорогу — она шла немного левее и выводила сенокосами мимо Казенного дубняка к Гриманову подъему на гору. Скоро берег кончился пологим спуском в овраг, заваленный колодами. Дальше приходилось идти так близко от реки, что вода плескалась у самых ног. Сула бледно светилась под розовым молодым месяцем, ее русло как будто указывало мне путь, оно казалось усыпанным блестками мелких стеклышек или льдинок. Мне было холодно, на душе тревожно, точно я потерял надежду выйти на верную дорогу или попал на чужбину.
Я силился избавиться от этого чувства и потому не отводил взгляда от реки. Сначала Сула вроде бы помогала мне в этом, но скоро ее красота перестала успокаивать меня: блестки слепили глаза, и в душе опять поселилась тревога. Все вокруг спало и не спало. Из-под ног, казалось, выползало, продиралось скользкое извивающееся тело какого-то толстого ползучего существа; потом оно вяло ткнулось в берег: вероятно, спряталось на этом бескрайнем черном пространстве, залезло в глубокую нору.
У самого берега плеснула рыба. Где-то на той стороне, в плавнях, громко закричала чайка, и я попытался себе представить, что с нею случилось. Занятый своими мыслями, миновал чей-то сарай, вышел на поле густой ржи. Сразу ударил в нос вкусный запах — так пахнет из печи, в которой пекут хлеб. Я взял в сторону, чтобы не топтать колосья, и оказался на косе, где раньше устраивались ярмарки, тогда эта коса называлась Спасовским майданом. Если ты хоть раз был на Спасовском майдане, то легко узнаешь его даже с закрытыми глазами: песок крупный, отборный, точно рафинированный, песчинки с виду похожи на застывшие мелкие кристаллики, они скрипят, когда наступаешь на них.
Песок еще не остыл, и я решил заночевать на косе. Сделал бугорок — изголовье, застелил свое ложе дождевиком: буду спать, как на подушках. В самом деле, песчаные подушки были удобны, грели спину, однако сон не приходил. Мне виделось лицо Васила, взволнованного воспоминаниями о молодости… Потом я начал думать о Василине, хотел вспомнить и Лядовского и, если б у меня не мешалось в голове, наверное, хоть и с трудом, сумел бы выяснить для себя все, что хочу. Но колокола, эти настойчивые колокола, все звенели и звенели, смущая душу и сотрясая тело.
Я никогда не бывал в действующей церкви, не слушал настоящей службы с хористами, — а они, говорят, могут покорить человека своим пением, — так почему же в моей душе живут колокола? Быть может, потому что я знаю все «живые» и «мертвые» главные церкви, соборы, храмы, причем не только в низовьях Сулы, на нашем берегу, но и по ту сторону, особенно чигиринские и крыловские?.. Я ходил туда, чтобы увидеть иконы и фрески, эти чудесные творения человеческой фантазии; чтобы, глядя на клиросы, услышать мелодию, созданную людьми, порой даже гениальными… Я находил нужные книги и узнавал из этих книг об иконах и о тех, кто их писал.
Опять плеснуло у берега — то ли у нашего, то ли на той стороне. На плавнях глухо били в землю копытами спутанные лошади. Я знал, что за лошадьми смотрит дед Трохим Загурский.
Подожду «Софью Перовскую» — пассажирское судно, которое барабанит водяными крыльями от Киева до Херсона ровно четверо суток и девятнадцать часов. На «Софье Перовской» всегда работает висящий на мачте громкоговоритель, орет на всю округу. Чаще всего это судно привозит нам песню, если же опаздывает — последние известия из Москвы.
На Спасовской косе, где я ночую, плакали не только те, кто, отправляясь на заработки в Таврию, спускались отсюда на дубах вниз по Днепру, преодолевали и пороги и плыли до того места, где сейчас стоит Каховка. В сорок третьем году, поздней осенью здесь была наша переправа. Испокон веку не видывала Спасовская коса столько народу и столько оружия. Три дня спустя мы вылавливали ниже по течению этих людей — опухших от воды утопленников. На лодках привозили на площадь Плача и укладывали рядами. Немного просохнут — и переносили в длинную, заранее вырытую яму. Но яма была сырая, то и дело оседала плывунами. Бывало, не успеем опустить покойников на дно, а они уж в воде, выступающей из-под их тел. Мы, маленькие гробовщики, весь день, горько всхлипывая, забрасывали сухой землей своих отцов…
До войны здесь каждый спас собиралась огромная ярмарка — ни конца ни края. Люди приезжали на волах, на лошадях, ставили в ряд возки, телеги, арбы и с них продавали что у кого было.
