И эта дорога была мне когда-то знакома до последней песчинки — по ней ходили косить, сгребать сено, по ней носили и возили на водяную мельницу, что стояла на Быстрянках, узкие невысокие мешки с помолом. Теперь здесь не увидишь даже колесного отпечатка, не то что следа от босой человеческой ноги.
Под башмаки мне ложились ломкие лучи молодого солнца, стелился подорожник, кучками то там, то тут осыпался цветок иван-да-марья: забавно раскрытые светло-желтые цветочки в обрамлении фиолетовых лепестков, по цвету очень похожих на цвет утренней затененной воды в небольших лиманах, которые по краям затянуты подводной крапивой и ряской.
Когда я смотрел направо, то видел остатки разрушенного Дубровья — холодно белели печи, к ним жались, будто с мороза, квадратные, плетенные из тальника, постепенно сужающиеся высокие трубы, доверху закопченные сажей. Одиноко маячила неказистая дикая груша Сидора Охмалы — теперь, впрочем, она была здесь самым большим деревом. Все пилы и топоры ее миновали — велено было оставить для ориентира, как раз над нею проляжет морской путь для пароходов, уж давно торчат предусмотрительно поставленные деревянные колышки с надписями, укороченными так, что стали совершенно непонятны.
Далеко в бурьяне трудно было что-нибудь разглядеть: то ли там суетились люди, то ли паслось стадо коров, а может, это были копны сена. Когда же я поворачивал голову налево, то видел длинную, заросшую осокой балку, под названием Журавлинка. Там и сейчас жила пара журавлей. Пока я приблизился, они успели выйти на берег и, выгибая тонкие длинные шеи, с добродушным любопытством глазели на что-то вверху. Я, не замедляя шага, пошел прямо на них. Птицы постепенно отступали, не подпуская к себе, только позволяли рассматривать свои маленькие блестящие головки с венчиками, неморгающие ясные глаза с грозными черными зрачками в темно-серых кольцах, ноздри твердые, костяные, розоватого цвета, большие, словно слегка приоткрытые клювы, которыми они с одного удара убивают неосторожных ужей.
Журавли не спешили — мерно поднимали ноги над осокой, сжимая в щепоть свои три пальца, осторожно опускали их на землю и все время сокрушенно покачивали головами. Вдруг ни с того ни с сего оба подпрыгнули раз и другой, распустили огромные крылья и, подобрав под себя зеленоватые ноги, взлетели невысоко, описали круг над балкой и пропали из виду.
Солнце, поднявшись над горизонтом, нырнуло в перисто-кучевые облака и с тех пор только и делало, что пряталось, точно играло в жмурки, изредка выглядывая, как из-за потертой ширмы, и по земле то плавали тени, то разливался свет. Воздух тоже заметно менялся — он был еще свеж, пропитан здоровым духом плавней, но все-таки уже можно было уловить в нем примесь грубых запахов: чадили разрушенные трубы, несло прелью от старых соломенных крыш, разило полусгоревшими пеньками и горелыми маслами.
Я цеплялся взглядом за каждый хоть мало-мальски выделявшийся предмет, вбирал в себя каждую деталь, сравнивая ее с другими и стараясь представить себе то, что хотел, и наконец мне это удалось — я увидел мысленным взором утес на ночном берегу, а на утесе — Олену, которая так любила плавать по ночам. «Это моя страсть», — говорила она. Может, и впрямь Олена любила плавать, а может, зная, что она сложена, как речная нимфа, что ее тело по-настоящему красиво, дразнила, прельщала… Во всяком случае, никто из мужчин, которым посчастливилось увидеть ее красоту, не мог не проронить с восхищением: «Вот это да-а…»
Я думал так, конечно, из ревности, от горького сознания своей робости, стыдливой боязни нарушить внешнее приличие. Из-за этого в первые минуты нашей встречи за Сулой я, напрягая волю, старался даже не глядеть на нее, чтобы она, боже упаси, не заподозрила, какое желание меня обуревает. Наконец резко поднял голову, словно меня внезапно окликнули, и с этого мгновения неотрывно смотрел на заплаканную Олену, уверенный, что она обязательно что-нибудь скажет, а она, поняв мой взгляд, не могла вымолвить ни слова — ухватилась за мое плечо и так долго сжимала его, будто вообще не хотела отпускать. Я и до сих пор не знаю, как и чем отблагодарить ее: ведь мне просто необходимо было встретить человека, который разбудил бы во мне желание — даже потребность — проявить решимость: без этого качества, без решимости, люди задыхаются, погруженные в тяжкое терпение. Теперь благодаря Олене я не погибну, буду жить. Сохранюсь, как тот однокрылый ветряк…
