Протасий опешил, растерялся. В глазах Лукии он читал истинную, как у детей, преданность, и ему делалось больно, бросало то в жар, то в холод. А она все стояла рядом, касаясь трепетной рукой его крутого плеча. Тогда он, наклонившись, взял ее на руки, как берут ребенка, и бережно посадил на припечек. Она молча повиновалась ему, но вдруг горько заплакала. Крупные слезы катились по румяным, как яблоко, щекам и собирались в уголках пухлых губ. Она их потихоньку глотала, не сводя глаз с Протасия. Смотрела и смотрела на него с мольбой, а ему нечего было сказать… Лихорадочное возбуждение снедало обоих. Что-то должно было произойти. Оба это чувствовали, оба этого боялись.
— Будет! — многозначительно произнес Протасий, подойдя к двери: пора было на работу.
Лукия не сразу поняла, какое он принял решение, и продолжала сидеть. Лишь когда хлопнула дверь и к ее босым ногам покатился клубочек морозного тумана, словно пробудилась ото сна. Быстро вскочила с припечка и, вытирая слезы, бросилась к разрисованному морозом окну…
С тех пор они стали жить как муж с женой в приспособленной под жилье сараюшке. И так ее, эту сараюшку, полюбили, что редко показывались на люди, — наверное, не хотели и думать о том, что делалось за ее пределами. Хату возводили рядом, отцовскую-то земля, прямо сказать, засосала до окон, того и гляди рухнет. Жаль ее, конечно, старенькую… А в сараюшке, в той милой сараюшке, Лукия стала матерью, родила двойню — двух мальчишек, двух вылитых Протасиев. Не нарушился закон природы, передали Лукия и Протасий свою кровь дальше, чтобы со временем и их земля засосала…
Тропинка повернула направо, и стала видна рощица. Там, среди осин, доят колхозных коров. Там телега, на которой Протасий возит молоко, там упряжь, бидоны. Хорошо бы сегодня не пришла доить Ганна Чеканка… Нет, Протасий ничего против нее не имеет. Молодица хоть куда: лицом красива, гибкий стан, глаза серые с голубенью… Но так досаждает болтовней, что, ей-ей, до греха недалеко. И говорят, чужих мужиков принимает… А может, и неправда, чего только на вдову не наболтают.
В прошлую среду как Протасий ни отнекивался, как ни выкручивался, а Ганна таки увязалась с ним на базар. Кошелки поставила возле бидонов, сама села в передке рядом с Протасием. И давай балаболить о том о сем. Дескать, очень дороги ныне на базаре куры, почитай, как раньше на старые деньги. А она, Ганна, задумала завести петуха… Да как прыснет: ну хотя бы такого, как вы, Протасий… И сразу о другом:
— Слышали, как оно все было? Ну так слушайте. Поехала Палажка Лящиха чуть свет за камышом. Доезжает до Вязкого брода, и вдруг, откуда ни возьмись, выбегает весь в белом и прямо к ней. Как раз, говорю я вам, возле Вязкого брода, где прошлой весной во время ледохода мост снесло… Вот, значит, выбегает он, ростом велик, а не разобрать — мужчина или женщина. Прыг на телегу, сел, ноги свесил и говорит Палажке в самое ухо: «А у нашей Палазины то родины, то крестины… А у нашей Палазины то родины, то крестины…» Ну, скажите, откуда ему было ведомо, что Палажка ходила в тягости от Микиты-шофера, а? Но как только первый петух прокукарекал, обернулся он гадюкой, шасть с телеги и зашелестел в камыше… Кто бы это мог быть? Бога, говорят, нет и не было. Даже сумасшедший Панько Трандала и тот не верит, что он все-таки есть… Должен быть. Без бога люди что отара без барана… А Трандала доказывает: я, говорит, весь век пасу скот — то колхозный, то частный… Считай, всю жизнь под открытым небом — и днем, и ночью. Так ежели бы этот бог сидел на небе, он хоть раз да насс. . . бы на меня, верно? Ей-ей, так и говорит, ненормальный, вы только подумайте, Протасий. Ни стыда ни совести…
А сама так и валится на Протасия, нажимает бедром, совсем было с телеги вытеснила, в ухо ему дышит, глаз горящих не сводит, губами алыми почти касается его щеки. Вот-вот поцелует, а ему хоть бы что, и бровью не ведет. Подхлестывает вожжами пристяжную кривую Мину и чуть-чуть усмехается… А Ганна все ближе к нему, все теснее… Хочу, говорит, петушка… Хотя бы такого, как вы, Протасий. И снова какие-то срамные присказки:
— Ой, давай, давай, Протасий… Прижимайтесь крепче… Да ближе, ближе, черт побери… Ну же… Ну, не отворачивайтесь, петушок, а то, ей-богу, закричу…
