— В тот вечер мы с Василом как могли (конечно, по-доброму) следили за ними, ведь это (поймите меня правильно) и необходимо и интересно. Но Прокоп на Соню не заглядывался и ни разу не прижимал в укромном уголке. И она, если б любила, не сумела бы скрыть этого. Видно, каждый из них жил своей тихой радостью и надеждой… Если же посмотреть на них с классовых позиций, то между ними просто-напросто и не могло ничего быть: она, всем известно, росла в серебряной колыбели, а Прокоп — в люльке за печкой. У попа она была одна (и восемьдесят десятин земли в придачу да прихожане из трех сел), а у Власа Побеги (так звали по-уличному Прокопова отца) все богатство было в детях… Выходит, Соня и Прокоп должны были относиться друг к другу непримиримо враждебно.
Своими ушами слышать не довелось, но Васило рассказал после нашей свадьбы, что поповна не предвидит худого в своей жизни и особенно в будущем. Фанько Визьмер, дубровский торговец, лавка напротив церкви, через дорогу, говорил, что она даже поет, сидя за прялкой. И знаете что поет? «На городі конопельки, вершки зелененькі. Десь поїхав мій миленький, вороги раденькі. Та не радійте, воріженьки, воно так не буде. Він поїхав та й приїде, мене сватать буде…» С Прокопом не таится, не молчит. Уже два раза у него допытывалась: «Дашь ли ты когда-нибудь, большевик, лад нашей жизни? Будет в ней моральный порядок?» Неизвестно, что она под этим подразумевала и что отвечал ей Прокоп, но заметьте — он на нее не рассердился… Значит, понимал, что имела в виду поповна, мирился с ее задиристой прямотой, с ошибками в освоении политграмоты, которые она допускала по несознательности. Так и положено вести себя тому, кто сильнее… «Разве не благородно поверить человеку, что он хочет остаться в своей роли, и больше ничего».
Только один-единственный раз Прокоп Лядовский (к тому времени он уже стал заметным лицом даже в районе, а уж что касается мокловодовцев, то они почти все слушали его как оракула), так вот, один-единственный раз, говорю я тебе, проявил Прокоп к Соне не то симпатию, не то жалость… Даже в лице изменился — больше я никогда его таким не видела, ни до этого случая, ни после. Не побледнел и не покраснел, а покрылся бурым румянцем — ну вот как эта подгоревшая ржаная буханка…
Соня к нам уже не ходила, о ней никто и не вспоминал, на праздники ее не звали, а сама она прийти не решалась или, может, «классовый гонор» не позволял (поповна!).
И вот слышим мы однажды вечером (а на дворе тихо, луна светит), слышим жуткий крик в поповском саду — большой такой яблоневый сад… Потом опять — крик, стон. Прокоп и Васило опрометью бросились туда, я за ними. Еще издали вижу: на земле под деревом борются двое, а третий (я сразу узнала Йосипа Машталира, по рукам узнала — длинные, ниже колен висят) стоит в сторонке. Ну и что тут дурного? Наверное, парни борются (в тот год пошла мода бороться. Прокоп учил. И Васило Дымский). Так нет же, не парни это боролись. На земле лежала в разорванной одежде… женщина. Волосы растрепаны, платок далеко валяется… Плачет, молит… Прокоп как налетит, ухватил одного за штаны и понес в церковь. Я к женщине — помочь подняться, успокоить, вижу — Соня!.. Доверилась она мне, пошли мы из сада. Я на ней одежду одергиваю, поправляю… А Йосип бросился наутек — только пыль столбом…
Поднес Прокоп насильника прямо головой к лампе. Оказался это Лесько, заготовитель из Городища. Скот скупал. А позднее у Машталира брал шкуры всякие, ракушки, кур брал, солдатские рубахи и башмаки, что с парохода… Прокоп вынес Леська из церкви и давай тыкать мордой в сухую дерезу. Потом как швырнет — сразу тот за забором очутился… Вот тогда-то, один-единственный раз, и видела я, как Прокоп за Соню (поймите меня правильно) открыто вступился. А произошло это вскоре после того, как Лесько с Йосипом украли деньги у Санька Машталира. Закопал их Санько в загородке под яслями. Сегодня, например, вечером закопал, а на рассвете хотел перепрятать по-надежнее — видать, не давали они ему покоя… Отодвинул, — говорит, — ясли (это Санько Лыштве рассказывал), разгреб сухие листья, а на том месте только сонные ужи клубком. «Йосип!» — ударило ему в голову. «Лесько-о!» — заскрипел зубами… Но в сельсовет не заявил. И Прокопу не признался. Свалил кражу на моего Васила… Будто он выследил и взял… на заем (как раз шла подписка, а Васило — уполномоченный)…
