Все шло хорошо в семье Лядовских, как и положено у порядочных людей, но лишь до тех пор, пока вставшие на постой гайдамаки не занесли в селения, расположенные над Днепром и Сулой, сыпной тиф. Люди умирали на улицах, на огородах, в плавнях. И неоткуда было ждать спасения, потому что не имелось тогда никаких средств против этой эпидемии. Конечно, это понимали и сами больные, и все-таки они звали фельдшера, с мольбой взывали к нему, просили дать лекарств. И Влас Викентьевич, повесив через плечо санитарную сумку с красным крестом, пошел от хаты к хате, от села к селу. По целым дням не бывал он дома, не боялся утлой лодчонки, не пренебрегал тряской одноконкой — всегда отправлялся в путь по первому зову: и когда на землю спускался вечер, и когда чуть брезжил рассвет.
Слава о «фельдшере с красным крестом» волнами катилась по округе. О его способе лечения ходили невероятные слухи, в которых правда мешалась с вымыслом, а самого Власа Лядовского называли не иначе как спасителем. Его санитарная сумка чаще всего была пуста. В ней еще с войны сохранялся слабый запах йода да пахло всеми травами и кореньями, какие только росли в окрестных плавнях. Лекарства готовились в каждой хате отдельно. Это был либо порошок из городищенской глины, которая имелась у любого крестьянина, потому что ею мазали стены, либо настойка из какой-нибудь травы или кореньев, либо квашеная красная свекла — ее натирали и закладывали в уши, считалось, что она понижает температуру, — либо разведенный водой керосин, деготь. И представьте — помогало. Помогало хотя бы потому, что в ту годину поголовного мора, когда люди шарахались друг друга, боясь заразиться, Влас Лядовский, точно так же подверженный заразе, бесстрашно входя в хаты, приносил с собой хоть каплю надежды. Но Зло подстерегает Добротворца ежесекундно, на каждом шагу. Оно слало на него проклятия, подкарауливало с огнем, снаряжало против него целые полчища вшей — лишь бы взять в кольцо, свалить с ног, сжечь, извести болезнью… И чтобы никуда не смог убежать, не смог выпутаться…
Однажды «фельдшер с красным крестом» добрался до Дубровья, оттуда пошел в Мокловоды. Помог всем страждущим и молящим. Попрощавшись с обитателями крайней хаты, без всяких почестей, никем не сопровождаемый, вышел за околицу. Куда ни кинь взор — знойное лето. Пахнет ржаным колосом и свежим молоком. Природе, видно, мало дела до человеческого горя. Хорошо идти напрямик к Воинскому перевозу то полями, то лугами. Пьянеет душа, истома овладевает телом. Но горит огнем голова, горят и спина и ноги — и все кругом делается другим. «Нужно спешить, люди ждут, да… навалилась усталость, отдохну немного. Прилягу вот здесь на солнышке, у пригорка. Приятно холодит земля пылающее тело. Глаза закрываются, и голубое небо с темноватыми облаками сливается с зеленым лугом в одно желтое пятно. Сдвинулись пространство и время… Откуда столько страждущих? Чего они ждут в этой длинной очереди?.. Ага, понимаю. Судя по всему, ждут лекарств… Каких лекарств? Где мне их взять? Неужто они думают, что я добуду их из этой ямы? Я же копаю для себя жилище. Там будет тихо, оттуда можно все слышать и не слышать. Туда не явятся ни тиф, ни холера, вообще никакое Зло… Постойте, постойте… Зло особенно ярится, когда попадает в здоровое тело…»
Но вот все переменилось. Разлепились веки. Вокруг, как и раньше, знойное лето. То дохнет ароматом трав, то запершит в горле запахом прелого сена. До слуха его доносится неведомый звук, он порывается встать, однако тело словно приросло к земле, каждое движение причиняет невыносимую боль. Солнце не греет, земля не холодит. Тысячи огненных иголок медленно впиваются в тело, проникают в кровь и плывут вместе с нею к сердцу. Во рту печет огнем — о, если б глоток воды, если б хоть раз вдохнуть влажного воздуха… «Копать! Скорее копать для себя жилище… Там непременно найдется ведро с водой и кружка. И я попрошу… Кого же мне попросить? Ага… Прокопа, своего младшенького. Он такой послушный… А потом… Смерть не пугает, я с нею свыкся — она при мне с колыбели. Страшно, что не напьюсь… не дозовусь детей. Я так и не исполнил желания Прокопа. Так и не сводил его на Богданову гору. А ведь как надо бы… Прокоп еще ни разу не был на Богдановой горе. И не знает, как на нее подняться. Оттуда видно… Ге-ге-гей: дубы зеленоглавые и вы, леса мохнатые, кудрявые… Все видно с Богдановой горы, все четыре стороны света… Все пятьсот буераков в Холодном яру. И тракт, ведущий на Черкассы. И церковь в Суботове, и Три Криницы… Передайте Прокопу, чтобы не купался долго в Тясмине, а то простудится…»
