Что бы там ни говорили о Соне на хуторе, я не могла сравнить себя с нею: рядом с Соней я была дура дурой, Хотя бы потому, что лишь от нее впервые услышала, что существуют четыре стороны света. И каждая сторона испокон веку держится на четырех столбах, на четырех истинах — Добре и Зле, Любви и Ненависти. Добро, говорила Соня, не бывает без зла, как, допустим, дня не бывает без ночи. Конкретнее это выглядит так (только поймите меня правильно, я над этим еще подумаю): если человек разбогател или даже поумнел, или добыл себе должность, то произошло это — чаще всего — за счет другого. Отсюда следует, что в жизни не может быть всем одинаково хорошо… Сама-то я не согласна так думать, но считаю полезным знать, как другой человек понимает мир.
Но если мы поведем наш рассказ по этому вечному пути (Добро — Зло, Любовь — Ненависть), то и поступки людей нам придется оценивать умозрительно, как бы вне времени, а значит, внеклассово. Однако бесклассовой точки зрения, как учил нас Прокоп Лядовский (да и в Хомутце, в зооветтехникуме нам так говорили, жаль, что из-за детей мне так и не удалось его закончить), — бесклассовой точки зрения в классовом обществе быть не может… И я даже не могу вам сказать (поймите меня правильно), возможно ли это когда-нибудь в будущем…
Затосковала я на хуторе, ой как затосковала!.. Что это за люди, которые превыше всего ценят покой и уют!.. А я, наверное, никогда не утолю своей жажды жизни. И если б мой Васило не был таким тюфтяем, если б он поживее поворачивался, чтобы кровь в его жилах так и играла, — чего только я не совершила бы! А вот любопытно — что именно? Первым делом бросила бы это захолустье и, опустившись на колени, припала бы к Источнику Знаний, чтобы, овладев ими, Знаниями, до самых последних своих дней постигать мир… Нет, любопытно, что же я все-таки совершила бы?.. «Ого, размечталась! — засмеется кто-нибудь из мокловодовцев. — Хоть наизнанку вывернись, а как была, так и останешься Василиной». Но эти слова для меня — тьфу!.. Меня только мучает мысль, что вот могла бы, а почему-то не берусь за дело… Если б Васило мой поживее поворачивался… Да еще и меня подталкивал бы к активным действиям. Жили бы мы тогда куда ярче, интереснее… И быстрее избавились бы от своей темноты… Но что поделаешь: каким Васило уродился, таким и останется. И жить мы с ним будем без книжной науки…
Разговор между нами продолжался такой же доверительный и оживленный, только Василина все чаще сбивалась на личное, стала слишком субъективной в оценках и суждениях, а это шло вразрез с нашей договоренностью и мешало взаимному согласию. В конце концов она тоже вынуждена была это признать и первая предложила подождать, пока не вспомнится что-нибудь «существенное и стоящее внимания», что-нибудь такое, что помогает развитию действия, а не тормозит его, не сдерживает и уводит в другую сторону. Мы помолчали немного, и Василина рассказала мне легенду о смерти Власа Викентьевича Лядовского, Прокопова отца, польского украинца по национальности (со временем выяснилось, что род его происходит откуда-то из-под Львова). Жена Власа Викентьевича — «писаная красавица Моника» (в Стецивке ее звали Монькой) — была чистокровной полькой, чем немало гордилась и что убедительно доказала своим поведением сразу после гибели мужа, «своего Власика», немедленно выехав в Польшу. Самый младший из их детей (четверо других к тому времени разбрелись по свету), семнадцатилетний Прокоп, не желал даже слушать об эмиграции, остался один-одинешенек в отцовской хате и жил там до памятного тридцатого года, который привел его к отцовской могиле навсегда, почти на весь остаток его жизни.
Мне и раньше часто приходилось слышать эту легенду, но уж больно она была трагична, никак не ложилась в художественный пересказ. И, лишь глядя на умоляющее лицо Василины — от страстной мольбы у нее, казалось, менялся цвет глаз, — я убедил себя, что должен изложить ее в Василининой редакции. Она в самом начале сказала, предостерегая меня: «Я из песни слова не выкину», то есть ни за что не опустит самого главного.
— Его заели вши…
Это были слова простые, первородные, беспощадно нагие, полные глубокого смысла — страшные слова. Люди боялись такой правды, не желали ее и сочиняли легенды, чтобы придать ей пристойный вид.
Военфельдшер Влас Лядовский (Побега) никогда и ни у кого не проходил медицинской науки. Действовал он интуитивно да перенял кое-что у своего отца, который отлично разбирался в травах. Вооруженный этими знаниями, Влас Лядовский прошел «санитаром» (так он сам себя называл) всю первую мировую войну. А когда возвратился домой с красным крестом на санитарной сумке, односельчане по наивности начали называть его «фельдшером». И поскольку Влас Викентьевич был человек очень живой, непоседливый (ходил с подбегом), то прибавили еще прозвище Побега.
